В уютной спальне запах лаванды приятно свежит воздух, когда ты прерывисто дышишь после непривычного сна. Вдруг раздается тревожный звонок — кто бы это мог быть? Твои мысли отвлекаются на важную новость, и ты невольно резко вскакиваешь. Смесь шока и недоумения берет верх над всем этим непонятным приключением....
Десерт тоже оказывается просто потрясающим, я рада, что удалось впервые за долгое время поесть вне дома. Но атмосфера совсем не та.
Из-за меня.
— Точно все в порядке? Ты переживаешь по поводу того, что сказал Мелвин? Или из-за Сабрины? — обеспокоенное выражение лица ему не идет.
Карета движется в сторону дома.
Качаю головой, на глаза невольно выступают слезы. Ну вот. Я же не слабая, почему тогда не могу держать себя в руках? Быстро смаргиваю ненужную влагу. Не плакать. Нельзя."
"Как мне ему признаться, что я на самом деле чувствую себя неловко оттого, что скрываю от всех правду? Я не настоящая Юнис и душа моя не принадлежит этому миру.
Мы совсем разные. И я, в отличии от герцога, не могу без опасений выдать себя вести такие простые разговоры и вспоминать прошлое.
Но и рассказать, что для меня долгое время этот мир был всего лишь книгой, одной из многих, тоже не кажется правильным. Реакция Шарлотты примером быть не может, потому что она и сама в каком-то роде не оригинальная Шарлотта, и проживает очередную из множества жизней.
Как отреагирует Рей — понятия не имею. И хочется, и в то же время страшно рушить его представление обо всем, что его окружает, и о себе в том числе. Подумает ли он, что я монстр, ведьма? Повлияет ли это знание на его чувства ко мне? Будет ли он винить меня за крах своих представлений об окружающей действительности?
Наверное, вот это и есть настоящая причина, по которой я продолжаю его отталкивать и сомневаться.
Так и летят дни, наполненные странной неизвестностью. Рейнард встречается с другими промышленниками.
Достаточно, что к этим встречам он готовится, советуясь со мной, и после обсуждает их итоги тоже со мной. Я в курсе всего, и в этом отношении секретов между нами нет. О прошлом мы больше не говорим, вообще взвешивать приходится каждое слово, подвергать цензуре любую частицу информации.
