Автор
В комнате, заполненной искусственным мраком, все глаза устремлены на императора. Несмотря на светлое время суток, лишь кое-где отсвечивают факелы и фонарики, создавая непроглядную тьму вокруг Императора. Акена возмущенно прерывается: "Почему так рано?"
— Узнав, кем был тот сучий сын, я не нашел ничего лучшего, кроме как вступить в их ряды. Будь ближе к врагу — думал я. И, не буду скрывать, ученик, я успел натворить всякого крепкого дерьма в те времена. Дерьма, от которого порой даже сейчас вздрагиваю. Особенно в такие ночи…
Орун был членом наемников Солнечного Дня? Хаджар слышал, что их Кровавый Генерал, сильный маг, не раз и не два, нанимаемый королевствами, совершал ужасные вещи. Головы младенцев на кольях, на которые были нанизаны их их изнасилованные конями армии матери, это самое цензурное из того, что упоминалось в песнях.
Причем обычно эти песни заканчивались трактирной дракой — просто людям надо было куда-то выплеснуть свою ярость.
И Орун принимал участие в этом?
— Я не горжусь этим, Хаджар, и, в последствии, попытка омыть мои грехи привела в… впрочем, об этом позже, — Орун прокашлялся. Все это время он старательно прятал свой взгляд. — Генерал этих ублюдков — короткорослый, до жути красивый и такой же жестокий маг с разноцветными глазами.
Хаджар сглотнул и заозирался по сторонам. Он не очень хотел знать, обрадуется ли Его Императорское Величество — Морган, если узнает, как о нем отзывается Орун.
— А затем он исчез. После битвы за город Задастр, этот демон попросту исчез.
Орун замолчал. Он продолжал зубами сдирать мясо с кабаньей ноги. Делал он это, правда, слишком быстро и жестко. Будто пытался заесть что-то.
— А что с убийцей твоей матери.
Орун хмыкнул. Настолько печально, что сердце Хаджара дрогнуло.
— После первой же военной компании в числе наемников, я выяснил, что он умер буквально через месяц после того, как поиздевался над моей матушкой.
Где-то в дали завыли ночные хищники.
— Сколько времени ты провел в числе наемников?
Орун повернулся к Хаджару. В его глазах, впервые за все время знакомства, отразились хоть какие-то чувства. И это была боль. Океаны боли. Чужой боли, которую Орун до сих переживал как свою собственную.
