Автор
Внутри тепла и тьмы она открыла глаза. Запах огня напомнил ей о людях — темных существах, которые создают и используют его во всем. Словно рычание дракона на фоне шелеста змеи в траве, человеческая жизнь кажется почти невероятной.
Мужчина вытянул перед собой ладонь и стена разлетелась в пыль, чтобы обнажить бегущего к нему, ломающего по пути деревья и сминающего пни в труху, медведя.
Ревущий, гигантский хищник, который с легкостью бы свалил частокол, который и был призван защищать от подобных ему, просто растопчет даже такого могучего мужчину.
Но тот, почему-то, не сходил с места.
Наоборот, он слегка опустился, согнув колени, а затем расправил кулак и вытянул его ладонью. Так, будто это была уже не рука, а что-то иное.
Что-то, очень похожее на меч, который до сих пор держал Ругах.
Медведь, распахнув клыкастую пасть, приблизился к мужчине. Так, что еще немного и он бы впился клыками ему в грудь, но выстрелила стрелой ладонь бронзовокожего гиганта и, рассекая твердый лоб медведя, вошла по локоть тому внутрь тела.
Медведь, упал, но несмотря на свою немалую массу и огромную скорость, не покатился дальше, а так и свалился под ноги гиганту."
"Вытащив ладонь из кровоточащей, жуткой раны люто-медведя, гигант перешагнул через его тело и, миновав ошеломленных Ругаха и Тополца, подошел к Пермовке.
Он опустился перед ней на корточки и вгляделся в лицо. Только теперь девочка смогла рассмотреть его яркие, голубые глаза.
Она часто бывала в лесу и часто видела диких зверей, для которых лесные просторы были домом родным.
Так вот, глаза этого человека были похожи на их глаза — звериные. Такие же дикие и свободные, не принадлежащие никому, яркие светила во тьме ночной.
— Это принадлежало твоей сестре? — он протянул ей маленькую серебристую заколку — единственное наследство, которое осталось от почившей матушки.
Пермовка приняла украшение и в тот момент, когда холодные пальцы сомкнулись на теплом металле, что-то сломалось в девочке и она, рыдая, бросилась на могучую шею гиганту.
Он был теплый.
Очень теплый.
Как уголек, прижатый в стужу к ладони.
Огромные ладони, каждая размером со сковородку, легли ей на спину и крепко прижали.
— Поплачь, — шептал уже не тяжелый, а мягкий, бархатный голос. — поплачь, девочка, слезы уймут эту боль.
Боль…
Теперь Пермовка знала, что такое “душевная боль”. И, лучше бы, если бы она снова сломала себе руку. Две руки… переломала все кости, но снова смогла увидеть Светлицу. Прижаться к ней.
Сказать, как она сильно её любит.
* * *Закончив перевязывать последнего раненного, Аркемейя вернулась к довольно справно сложенному костру.
