Сдвинув брови, папенька подтянул к себе прибор алатского хрусталя, памятный Марселю не меньше пресловутых часов. Граф Валмон не скупился на обучение своих отпрысков естественным наукам, кои разрешалось забыть навсегда, но не прежде, чем они будут освоены. Теперь с атласами, линзами, скальпелями и сообщающимися сосудами маялся Водемон, однако Марсель не забыл подкрашенную синим воду, упрямо стоящую на одном уровне, сколько бы ни было склянок и какую бы форму ни придал им стеклодув. Правда, на сей раз ментор перестарался, и прибор был заполнен чуть ли не до краев.
– Вижу, – родитель извлек что-то вроде обтянутой алым бархатом скалки, – вы кое-что помните. Это не может не радовать. Смотрите.
Понукать Марселя не требовалось. До предела заинтригованный наследник, не отрывая глаз, следил, как папенька прицеливается в прозрачный цилиндр, и все же упустил момент. Отцовская рука резко рванулась вниз, и тут же сосуды дружно плюнули крашеной водой. До Марселя не долетело, но родителя окатило изрядно. По столу расплывалась синяя лужа, а прибор был заполнен всклень, то есть не весь прибор… Крайний сосуд был почти до дна забит красной «скалкой»
– А теперь, – протрубил граф Валмон, доставая платок, – представь себе, что я – мориск, а то, что внутри, зеленое.
Все, что Марсель мог, – это присвистнуть, потому что шляпы, которую следовало бы снять, на нем не было.
– Агарис, – выдавил он из себя. – Скверна никуда не делась, она перетекла… То есть растеклась, в смысле – добавилась к тому, что было своего, а оно было!
– Несомненно. – Отец бросил испачканный платок на стол. – Не знаю, как назвать эту зелень и откуда она взялась, но, когда она выплескивается, люди теряют страх. Сперва они рвут кого придется, потом появляются вожаки, и одиночки становятся стаей, но меня смущают сроки. Агарис разнесли в начале весны, а Паону с Олларией захлестнуло лишь сейчас.
– Одновременно.
– Это-то понятно. – Отец кивком указал на плачущий синими слезами прибор. – Фельп, Урготеллу, Гарикану и Бордон пока не тронуло, про Равиат и Нуху неизвестно.
– По-вашему, заливает только столицы? Тогда третьим просится Эйнрехт, но он слишком далеко, когда еще узнаем… Вам не кажется, что пора пасть ниц пред мудростью холтийцев? Новый кан, новая столица, новое имя… Кочевники уходят от скверны, как от мусорной кучи, мы же громоздим ее до небес.
– Не громоздим – роем. Яму, в которую что-то стекает, но рано или поздно ямы достигают водоносного слоя и становятся колодцами. Если я не ошибаюсь, алатская Матильда кричала вам вслед, что нельзя расплескать колодцы.
– Кричала, – буркнул Валме. – Лучше бы она это шадам сказала. Зимой.