Всю ночь Неро провел рядом с “постелью” друга. Он менял холодные повязки на лбу Хаджара, силой проталкивал сквозь онемевшую глотку товарища специальные снадобья, и менял шкуры, когда на них вытекала желтая субстанция из рубцующейся раны.
Видимо, клыки обезьяны были не так просты, так что Неро отдал приказ как можно осторожнее разделывать шкуру. На то, чтобы разрушить ледяную стену, ушло полдня. Еще примерно столько же потратили на то, чтобы выкопать из-под снежного покрова тела обезьян, находившихся снаружи — наедине с лавиной.
Вторым днем занялись тушами обезьян, оставшихся внутри купола. С ними покончили быстро. Часть шкур, клыков и когтей положили к пятнадцати погребальным кострам. Именно столько воинов не пережили финальную битву. Те же, кто пережили, если и были прежде “зелеными”, то теперь выглядели точно так же, как и их более опытные товарищи.
Спокойными, уверенными в своих силах и будто бы знающими что-то, что обычным людям было неведомо.
Они пели павшим товарищам погребальную песню, а Хаджар крутился и пылал в бреду. Он все время что-то бормотал о “белокожей ведьме с островов”. Неро догадывался, о ком бредил его друг, но не понимал, почему именно о ней. Генерал никогда не отличался излишней сентиментальностью.
На третий день со сборами было покончено, а к вечеру унялся и жар генерала. Единственным напоминанием о битве на теле Хаджара служил лишь жуткий шрам на правой икре. Он навсегда останется в форме звериного прикуса, даже несмотря на то, что клыки лишь полоснули по плоти.
Никто не спорил с тем, что Неро принял на себя бразды правления отрядом. Он приказал поставить павшим воинам надгробия. На их вырезание ушло еще полночи, и утром отряд снялся с места.
Они возвращались домой с победой и с почти четырьмя сотнями ядер белых обезьян. В Лидусе и в Балиуме это было целым состоянием, на которое можно купить несколько замков и крепостей. Да чего уж там, даже в приграничных городах империи на подобное количество можно было приобрести хорошую усадьбу или место ученика внешнего круга в небольшой школе боевых искусств.
Никто из воинов не позволял себе мыслей о подобном. Никто не смотрел на тюки, полные ядер, и в их глазах не было ни жадности, ни желания урвать кусок добычи. Ради этих ядер отдали жизни их товарищи, а ради них самих рисковал своей жизнью прославленный генерал. Тот, словно дракон, сражался с огромной обезьяной, не давая ей пройти к отряду.
— Дракон… дракон… дракон… — неслось по устам солдат, давая рождение прозвищу генерала. Пока лишь эху, отголоскам этого самого прозвища, но все же.
Как некогда свои вторые имена получили “Зуб Дракона” и “Лунная Лин”, так и Хаджару пришло время обрести собственное имя. То, которое он завоевал мечом, а не получил при рождении.