Уж не знаю, сколько времени мне понадобится, чтобы вскрыть все тайнички, но не думаю, что слишком много…
— А самого типа привезут?
— Зачем он мне? — спросил Горский с неподдельным удивлением. — Ногти рвать я не умею, для этого у нас другой отдел есть, а смотреть на него… так он мне неинтересен совсем.
— Если будет что-то новое, позвонишь?
— Позвоню. Слушай, Ави… А зачем ты летишь в Хайфу? Там и без тебя народу будет достаточно. Это уже давно не твой уровень решения вопросов. Распорядишься — и все сделают!
— Видишь ли, Вадим, — голос Дихтера в наушниках телефона звучал спокойно, — много лет назад, когда Египтянин еще не был профессором Кацем, а я был не политиком, а солдатом, Саерет Маткаль проводил одну операцию. Важную. И не щелкай клавиатурой, ты ничего по этому делу не найдешь еще лет двадцать, а, может быть, и никогда не найдешь. И вот, в ходе операции произошло… В общем, кое-кто облажался, чужая служба безопасности накрыла меня с уликами, и я уже готовился к тому, что с меня сдерут кожу живьем… А у Египтянина был приказ не светиться, а выполнить работу и уж потом, если меня не нарежут на дольки, заниматься спасательной операцией. Так вот… Он поменял очередность исполнения приказов, и потому я сейчас с тобой разговариваю.
— И подробностей не будет?
— Зачем тебе подробности, Вадим?
— Вот возьму и раздобуду! На спор! Но одно могу сказать уже сейчас: хорошо, когда тебе обязан жизнью министр внутренней безопасности…
— Да хотя б и бывший! Все равно — хорошо!
— Просыпайтесь, профессор! Мы приехали.
— А я уже давно не сплю…
— Ну, да… Тогда храпел кто-то другой!
Рувим потрогал все еще распухший, синеватый нос и поморщился.
— Дождался! Ты первая женщина, Арин, которая говорит, что я ночью храплю. Кажется, мне все-таки сломали перегородку!
Он коснулся ладонью лба племянника.
— Как ты, Валентин? Жара нет. Болит?
Шагровский облизал пересохшие губы и покачал головой.
После укола и беспокойного сна на заднем сидении выглядел он хуже, чем вечером, когда покинул госпиталь.
Валентин сделал несколько глотков подслащенной воды и откашлялся.
— Не то, чтобы болит. Все ноет. Будто бы у меня внутри кариесный зуб.
— Дай-ка я погляжу… — приказал Кац. — Арин, дай мне шприц.
Повязка была желтоватой, но сухой. Профессор принюхался. Запаха гнили не было, но шов под бинтами выглядел неважно — покрасневший, налитой.
Рувим обработал рану антисептиком, снова закрепил повязку полосками подсохшего пластыря и ловко кольнул Шагровского в живот.
— Жить будешь.
