Автор
Мэллори Гринлиф вернулась в мир шахмат, чтобы победить Нолана Сойера – легендарного чемпиона с репутацией бунтаря. Неожиданная победа новичка потрясает всех, но между соперниками вспыхивает опасная игра, где каждый ход может изменить правила. Когда честолюбие и страсть сталкиваются на доске...
Конь. Кто угодно. Если хорошо изучишь правила, то все будет под твоим контролем. Сможешь спасти фигуры, которые тебе важны. В реальной жизни ведь совсем не так, да?
Как он смеет делать вид, что знает меня? Что он…
Ненавижу его.
Не помню, когда в последний раз была в такой ярости. Чувствую, как в желудке закипает кислота. Я вырываю рекламку у Нолана из рук и рисую новое поле, едва не порвав листок. Спустя семь попыток наконец-то одерживаю победу.
– Какого черта тебе от меня надо? – огрызаюсь я и подаюсь вперед, стреляя молниями из глаз.
Нолан выгибает бровь.
– Я не понимаю, – практически кричу, – почему ты здесь, когда на следующей неделе турнир? Почему думаешь, что все про меня знаешь? Почему тебя вообще волнует, что я думаю о шахматах?.. – заканчиваю злым, животным звуком.
Если Нолана мои слова и задевают, то он этого не показывает:
– Я думал, ты догадываешься.
– Ошибаешься. Просто скажи, чего ты хочешь и…
Нас прерывает громкий звук.
Я поворачиваюсь к двери. Тану вместе с ребятами возвращаются со стопкой коробок с пиццей и что-то кричат про пеперони и анчоусы со скидкой. До меня доходит, насколько я близко к Нолану, и я успеваю отпрянуть. Но он продолжает упрямо смотреть на меня с едва различимой улыбкой на губах.
– Я так понимаю, игра окончена, – говорит он и встает, чтобы помочь Тану. – Доброй ночи, Мэллори. И удачи.
Глава 15
Дарси в восторге от худи с морской свинкой («Ты пока просто отмазалась – Голиаф не захочет спариваться с нарисованной свинюшкой»), и даже Сабрину удалось впечатлить роликами с кленовыми листьями, из-за которых я едва не опоздала на самолет и которые едва уместились в сумку."
"Но ее любовь ко мне непостоянна. «Ты лучшая!» – говорит она мне в среду после того, как я отвожу ее к Маккензи. Но в четверг, обнаружив ее в слезах посреди гостиной из-за какого-то поста Маккензи в соцсетях, я слышу: «Почему ты всегда лезешь в мою жизнь? Почему никогда не можешь заняться своими делами?»
– Если мое тело найдут в канаве, – говорю я маме, – скажи полиции, что она ни при чем. Скорее всего, вина будет на ней, но я не хочу, чтобы она всю жизнь провела в тюрьме.
– Она злится не только на тебя, но и на весь мир.
– Скажи, я была такой же в четырнадцать? – Это глупый вопрос. Мне все еще восемнадцать, но я чувствую себя такой же древней, как леди из «Титаника». Кроме случаев, когда сравниваю себя с Истон: в отличие от нее я как будто застряла в вечном пубертате.
