Автор
В мире, где технология и человеческие взаимности встречаются в схватке за контроль над миром, С. А. и Х. представляют шахматную игру века. Опасные шахи и маты ожидаемых решений — все это в третий раз, когда ты хочешь отключить телефон после того, как он вылетает из руки прямо на стакан....
Завтра, когда начнется первая партия, они будут следить за ней вместе с остальными и наблюдать, как вершится история.
Я смотрю, как расслаблены плечи Нолана, и думаю, что мне делать дальше.
Думаю развернуться.
Думаю о своих окоченевших конечностях и сестрах, оставшихся в комнате.
Вспоминаю взлохмаченные волосы Нолана, коробку с фруктовыми колечками и его широко распахнутые глаза, когда он сказал: «Там был Каспаров?».
Вспоминаю, как он утыкался носом в мой пупок, его любовь к шотландской партии и как мне нравилось быть с ним, что немного пугало.
Сильно пугало.
Я решаю идти дальше. Вперед, по пустой дорожке. Как будто я ладья. А Нолан… должно быть, он все-таки слышит, как я открываю стеклянную дверь и захожу внутрь, но даже не оборачивается и никак не показывает, что замечает мое присутствие. Он продолжает изучать фотографию деда – темные глаза смотрят на темные глаза, упрямый подбородок рядом с упрямыми бровями.
Я подхожу, встаю рядом – достаточно близко, чтобы почувствовать жар его тела, – и говорю:
– Я изучала его партии.
На что он просто отвечает:
– Да?
Я скучала по его голосу. Точнее, скучала по тому, как звучит его голос, когда мы вдвоем. Богаче, ниже, чем обычно. Не буднично, без острых краев. Я скучала по тому, как его голос проходит через мое тело.
– Потому что не могла заставить себя изучать твои.
– Точно, нет ничего скучнее.
Я выдыхаю нервный смешок:
– Нет, просто… Да хватит тебе. Ты все понял.
Нолан кивает, все еще разглядывая фото. Мягкий свет красиво танцует на его коже.
– Я все понял.
– Еще бы, – я заправляю волосы за ухо. Хотела бы посмотреть ему прямо в глаза, но этому не бывать, если мы продолжим в том же духе. Если он сам не посмотрит на меня. – И все же. Моя любимая партия – когда он играл против Гончарука в начале восьмидесятых. Турнир назывался что-то вроде Тата-Стил…
– Хооговенс[57]?
– Ага.
– Это та партия, где он предложил ничью, когда почти проиграл?
– Да, – я хихикаю. – Просто вынос мозга. Только Маркус Сойер был способен на подобное. Соперник, наверное, думал, что тот видит что-то, чего не видит он сам.
– Точно. До сих пор не могу поверить, что Гончарук принял предложение, вместо того чтобы дать ему пощечину, – Нолан восхищенно качает головой. – Боже. Настоящий засранец.
– Очевидно, это качество в его семье передается по наследству, – говорю я.
Он мягко смеется – негромко, задумчиво, отчего мне тут же хочется ударить себя и забрать слова назад.
Мне так жаль…
Я не хотела…
Я солгала, когда…
– Очевидно.
