Холодило кожу и гасило жар, который с каждым днем становился все невыносимее. Габи обнаружила серебряный ошейник, принадлежащий зверю, которого никто не мог найти. Теперь у нее было сразу два ошейника — один ласковый и другой странный, но она выбрала второй, который ей нравится больше всего....
Может быть, он взорвался от этого удара? Может быть, сдетонировала бомба? Он уже хотел высказать свои подозрения вслух, но не стал: Сева все равно бы его не услышал. Сева стоял в самом центре этой мертвой земли и словно бы к чему-то прислушивался. Митяй тоже прислушался, но ровным счетом ничего не услышал. Если только хрустнувшую под лапой Горыныча ветку. Горыныч остановился у границы гари. Ноздри его раздувались, а похожая на черные иглы шерсть вздыбилась на загривке. Горынычу явно очень не нравилось это место.
– Ты убедился, – сказал Митяй тихо. – Ничего не осталось. Они все… – он хотел сказать «убрали», но вместо этого сказал «забрали». – Они их забрали, блондинчик. Нам нужно смириться.
– Забрали? – Сева обернулся, но смотрел он не на Митяя, а на Горыныча. И обращался к Горынычу: – Почему ты ее оставил? Ты же должен был ее защищать! – Голос его сорвался на крик. А Горыныч ощерился. Теперь в нем не осталось ничего от пса, теперь было ясно, что это чудовище.
– Блондинчик, полегче… – Он сделал шаг, отделявший его от гари, потом еще один, приближающий к Севе. – Послушай…
Сева не стал слушать. Наверное, Сева устал молчать. Все эти дни он кричал только во сне, а теперь вот… прорвало и наяву. Он кричал, обвинял Горыныча в предательстве, но Митяй точно знал, что на самом деле обвиняет он себя.
А Горыныч кинулся. Наверное, чудовище в нем не выдержало чудовищных оскорблений. Он кинулся, но приземлился не на грудь к Севе, а перед границей, отделяющей живую землю от мертвой. Приземлился четко, даже когтем не задел того, что огонь превратил в прах. И тут же, у границы, лег, посмотрел на Севу тремя парами глаз, заскулил. Он скулил не как чудовище, а как самый обыкновенный пес. Брошенный хозяйкой, потерявшийся.
Сева тоже замолчал.
