Холодило кожу и гасило жар, который с каждым днем становился все невыносимее. Габи обнаружила серебряный ошейник, принадлежащий зверю, которого никто не мог найти. Теперь у нее было сразу два ошейника — один ласковый и другой странный, но она выбрала второй, который ей нравится больше всего....
Продолжая бубнить что-то неразборчивое, Григорий подался вперед со стремительностью, которой никто от него не ожидал. Шея фрица едко пахла одеколоном, но стоило лишь впиться в нее зубами…
…В глазах больше не темнело, перед глазами теперь взрывались снаряды, а чужая жизнь была вкуснее самого вкусного вина.
Визжащего как баба фрица отбили. Отбивали прикладами, оттаскивали Григория прямо со стулом, а потом избивали долго и яростно. В какой-то момент ему даже сделалось больно, но за глоток жизни он был готов заплатить куда большую цену.
Убить не убили, но, когда бить перестали, подумалось, что живого места на нем больше нет. А потом подумалось, что на мертвом живого места быть и не может, и стало смешно. Он смеялся разбитым в кровь ртом, скалился по-собачьи, а фрицы пятились и пятились, в глазах у них был ужас.
На расстрел его не вывели, а выволокли. Ни живого места, ни целой кости. Так ему тогда подумалось. А еще подумалось, что так он и не сделал за свою жизнь ничего путного. Даже подаренным тетей Олей вторым шансом воспользоваться не сумел. Думал, расстреляют прямо тут, у коровника, но нет – потащили к машине. Может не захотели марать стены его кровью, а может боялись. Они ведь его боялись даже вот такого, искалеченного и полумертвого, чуяли в нем нечеловеческую суть.
А в Гремучей лощине наступила весна. Как-то незаметно, всего за один день истаяли остатки снега, и закатное солнце светило ярко и радостно, заливало все красным, как кровь, светом. Григория выкинули из машины на краю оврага. На ногах устоять не получилось, как не пытался, но на коленях устоял. Этим гадам хотелось бы, чтобы он ползал, но не дождутся.
Убивать его приехал тот самый эсэсовец, глотку которого он едва не перегрыз. Ох, жаль, не успел! Шея немца была замотана шарфом, но Григорий даже через толстый слой шерсти чуял запах его крови. Жаль, теперь уж точно не дотянуться!
Выстрелы прозвучали один за другим. Боли снова не было, только мягкие удары в грудь. Мир кувыркнулся в тот самый момент, когда Григорий закрыл глаза. С закрытыми глазами смерть может сойти за сон.
