Автор
Встреча с неожиданным вызовом на скорой перевозке превращается в необычное приключение. Клиентура медиков расширяется: пациентами становятся обычные люди в поисках помощи, а не только медицинские случаи. Внутренний туалет станции становится местом встреч с невообразимыми эпизодами и подлинной драмой....
Полгода назад, когда она внезапно просто исчезла из больницы, я думал, с ума сойду. Вернее, тогда я не думал. Потому что нечем было.
Сначала решил, что ее утащили те твари, что стреляли в меня. От одной этой мысли хотелось выть. И на стены бросаться.
Потом выяснилось, что она ушла сама. Камеры наблюдения зафиксировали. Вышла из больницы, прошла парком и растворилась в проклятом городе.
Мы закрыли все. Весь город. И до сих пор закрываем.
Ее фотки, ее ориентировки везде. По всем отделениям, во всех малинах, подпольных шалманах и ночлежках.
Плотность покрытия такая, что мышь не проскользнет. Москва и область.
Но, сука, ничего. Полгода.
ПОЛГОДА.
Моя женщина где-то находится целых полгода.
И я все это время чувствую себя живым, только когда болит рана в плече.
Рана, за которую ответили уже все виновные. Вся дирекция «Глобала». И теперь добираюсь до учредителей.
Служебное расследование длилось недолго.
Обычные терки за хороший кусок. И обычные дегенераты, вылезшие из стремных девяностых, не похоронившие еще свои гребанные малиновые пиджаки.
Ну кто мог знать, что они решат так топорно сработать?
Ты, ты, Сухой, должен был знать!
Расслабился, мать твою, Троскен, решил, что теперь все по-другому. А все вообще не по-другому! Особенно здесь, на родине, чтоб ее!!!
Искали шустро. Ремнев по официальным каналам, Лысый — по своим, неофициальным.
Нашли. И даже, сука, исполнителей нашли. И даже, сука, живых!
И вот я оторвался!
Всю злость, всю ненависть, что накопилась за время безрезультатных поисков моей женщины, на них выместил.
Еще бы это помогло Ольку найти.
Не помогло.
Она растворилась в холодной Москве. Унесла с собой мою душу. Меня самого. Только пустая оболочка осталась."
"Я смотрю на серое небо, уже с весенней просинью.
И девочку, такую напряженную и отчаянно храбрящуюся в моей машине.
Ремнев за спиной что-то говорит о выгодах по распиливанию «Глобала», я не слушаю. Я все решил уже давно.
— Олег, ты читал Пушкина? — перебиваю его вопросом, — «Вещего Олега»?
За спиной пауза. Многозначительная такая. Наверно, переглядываются. Решают, не сдвинулся ли я окончательно.
— Эээ… Читал… — осторожно отвечает Ремнев.
