— Милая, будь оно так, подошел бы любой шут, понимаешь? Кто угодно — если в мужья на час. Тогда Граф оставил бы Эдина просто шутом, к чему возиться? Ему как будто нужен Эдин, а не любой.
— Я всё равно не верю. Потому что лорду Кану доверять нельзя — так говорят!..
— Мало ли что говорят. Он когда-то спас мне жизнь. Меня чуть не казнили, поняла?
— Тебя?.. Чуть не казнили? — переспросила Милда, и глаза её стали размером с серебряный лен.
— Я был, пожалуй, виноват… немножко, — туманно пояснил Якоб. — Но он вмешался, хотя мог бы этого не делать. Он ведь понятия не имел, виноват я или нет. Просто узнал меня, и запретил вешать, а потом все уладилось.
— Ну да. Это было лет шестнадцать назад, девочка, во время Северной войны. Я служил десятником, а он приехал на наши позиции, уж не знаю, зачем.
— Но ты сказал, он тебя узнал?
— Мой отец служил при дворе, и меня тоже туда взяли, оттого и встречались.
— Погоди-ка, — заинтересовалась Милда. — И кем же ты был при дворе?
— Пажом королевы. С тринадцати лет.
— Гм… — мгновение Якоб колебался, но ответил, — начальником королевской стражи.
— Погоди. Так ты, получается, лорд? Настоящий?!
— Я третий сын, Милда. Передо мной два брата. Это значит, о земле в наследство и мечтать не могу, так что какой я тебе лорд? Мне полагалась служба, и только. Ну, и кошелек от отцовских щедрот — может быть. Мой отец вовсе не богат.
— И все равно, ты сын лорда! Почему раньше не сказал?! — на глазах у Милды заблестели слезы.
— Кому это интересно, девочка? Я в семье паршивая овца, и давно уже, — Якоб осторожно обнял ее за плечи, но она ловко, по-змеиному извернувшись, выскользнула.
— И что это меняет, если ты — сын лорда? Значит, здесь тебе не место!
Во дворе Эдин встретил Вильену, она развешивала на веревке выстиранные… пеленки.
Пеленки? Эдин остановился, разглядывая Вильену. Пеленки, значит…
Ясное дело, вопрос, что могут означать пеленки, не стоил долгих раздумий. У Вильены ребенок, от хозяина, конечно. Значит, она теперь окончательно хозяйка здесь. У Мерисет вот не было детей, и дядюшка Бик вечно сокрушался по этому поводу. Шутка в том, что и теперь он счастливым не выглядел.
А Вильена изменилась. Была такая же тоненькая тростинка, как Милда, легкая и веселая, а теперь заметно раздалась, потяжелела, и двигалась будто с неохотой. И счастья на её лице тоже не было — как и у Бика.
— О, здравствуй, Эдин, — она выпрямилась, потирая спину, улыбнулась, отчего лицо её сразу посветлело. — А ты, между прочим, вырос!
— Говорят, что это так и надо! А у тебя сын или дочка?
— Дочка, — вздохнула Вильена. — Что же делать. У кого-то сыновья, а у меня дочка.
— Не понял. Ты почему не рада?
— Я-то рада, — Вильена отвела взгляд. — Но ведь вам, мужчинам, только сыновей подавай.