Автор
Начало дождливых сезонов превращает базу в таинственный мир, где солдаты забывают о буднях, прячашься среди болотных зарослей и подбирая шипохвостов. Но каждый вздох обреченности лишь усиливает мечты о свободе, как в старых посланьях: что имеем – не храним, потерявши – плачем. Джим чувствует шаги маршрутизатора - время идет, и пора выходить из этой сказки....
– Можете идти, мисс, вы свободны, – сказал Готлиб, жестом благодетеля указывая на ведущую к озеру тропинку.
Джеки сделала книксен, посмотрела на Джима и весело ему подмигнула, а затем легкой, раскованной походкой пошла вперед, словно на ее руках не было наручников.
– Ну, мистер-супермен, прошу – ваш выстрел.
– А почему я? – спросил Джим и посмотрел на Морана, ища у него поддержки.
– Вы должны показать свою твердость, Симмонс, почему же не проверить ее сейчас? Давайте, пора…
Джим машинально вынул пистолет, передернул затвор.
– Ну, что же вы?
– Буду стрелять на тридцать метров, – сказал он, чувствуя, как деревенеет язык и холодеют ладони.
Ветер развевал блестящие волосы Джеки, на ее шее болтались бусы из сушеных плодов. Набедренная повязка делала ее неотразимой, а вдалеке виднелись бетонные колпаки Двадцать Четвертой базы.
Джим улыбнулся – все повторялось.
– Тридцать метров, Симмонс, стреляйте! – крикнул над ухом Готлиб.
– Я? – Джим посмотрел на оскалившегося старшего офицера. Его приказ следовало выполнять, а впереди по тропинке продолжала удаляться беззаботная Джеки.
Справа щелкнул выстрел, Джеки ничком повалилась вперед.
– Отличный выстрел, Тайлер, – сказал Моран. – Только почему стреляли вы?
– Честно говоря, сэр, я давно мечтал это сделать – еще с Ниланда.
Готлиб топнул ногой, но спорить с Тони не решился. Вместо этого он наорал на Тапильского и Генриха, которые якобы считают ворон, а дело стоит.
Те сейчас же подхватили лопаты и поспешили к озеру, волоча по земле черный пластиковый мешок.
– Сейчас мы этой суке подкинем дружка, положим так, чтобы и в яме своего ремесла не забывала! – сказал Тапильский и захихикал. На его беду, это услышал Джим. Схватив Тапильского за грудки, Джим притянул его к потемневшему, сделавшемуся страшным лицу и севшим голосом произнес:
– Я вырву тебе глаза, мразь, если ты еще хоть словом, хоть жестом оскорбишь эту девушку. Она и мертвая стоит дороже сотни таких, как ты…
– Э… сэр, отпустите его, он неверно выразился, – попросил Генрих.
Генрих потрепал за полу одежды онемевшего от ужаса Тапильского.
Джим очнулся и отпустил недоумка, Генрих сейчас же подхватил его и потащил прочь.
– Но моя куртка совсем новая…
– Заткнись, Тедди, иначе эти доберманы разорвут тебя, как кролика, – негромко сказал Генрих.
«Ну вот, нас уже начинают бояться, – с горечью подумал Джим.
