В темном коридоре врач молча ждал очередного пациента. Лампочка медленно мигала, будоража его нервы. Словно призывная сирена тонкой дверью залегла в ушах. Наконец-то дверь распахнулась — хрипловатый голос проблеял просьбу о помощи.
Никому не пришло в голову, что, несмотря на пережитый кошмар, все остались целы и невредимы; в этом вполне могло проявиться небесное заступничество, но так уж устроен человек. Когда ему помогают, он очень часто не замечает этого или приписывает избавление естественному ходу вещей; но стоит случиться беде, как он начинает гневно вопрошать небеса о причинах бездействия.
...На пристани Гладилин приказал «Сиренам» остановиться.
Посейдон мрачно озирал окрестности: помощь, которой он еще недавно не хотел, теперь стала очень желательной, однако она не шла.
Сомнения, посеянные в его душе Маэстро, ожили с новой силой.
Какая, черт побери, связь между убийством Остапенко и происходящим на острове? Кто заткнул несчастному рот? Почему, если речь шла о контейнере с неким особо опасным содержимым, было допущено то развитие ситуации, которому он имеет удовольствие быть свидетелем? Не проще ли было утроить охрану?
Впрочем, на последний вопрос у него, пожалуй, имелся ответ.
Мальчишка, удерживаемый капитаном, уже почти превратился в безвольную тряпочную куклу.
– Расстегивайтесь, – приказал Гладилин, пятясь по сходням и поминутно оглядываясь. Ему приходилось нелегко: он держал на прицеле «Сирен», тащил заложника и в то же время рисковал упасть и приложиться рюкзаком. Последнего он явно хотел меньше всего прочего неприятного.
Спецназовцы повиновались.
– Теперь снова застегнитесь. Кроме Сажина.
– Руки натерли, командир, – криво усмехнулся Флинт."
"– Рот прикрой.
Гладилин ткнул мальчишку стволом под ребра:
– Ступай вперед, шевелись.
Он не стал заходить в рубку, боясь каверз со стороны оставшихся на причале Флинта и Мины.
– Заводи посудину! – крикнул он Каретникову – Только не говори мне, что сломалась. Пацан пострадает, жалко его.
Посейдон не собирался говорить ничего подобного.
