В глубоком XVI веке Великая Русь обернулась лицом к лицу с волчьим злом, пытаясь сохранить единство и мир. Царю Иоанну ставшемуся все более безумным от страха за жизнь, приходилось менять роль царя в монахской рясе, в то время как его крестный на Москве стал покровителем в постепенно исчезающем мире....
– Зубатят? Плетей, что ли, у тебя нехватка? Свою вину на чужие плечи перекидываешь? Хитер, рыжая лиса! Слуги жалуются, что ты, морда наглая, девок во дворец водишь. Ноги чтобы твоей больше во дворце не было. Слышишь?
– Слушаюсь.
– Теперь твердо запоминай, что прикажу. Поутру сам возьмись за дознание на Ялупане. Тамошний смотритель больно жалостлив. Каленым железом молчальников жги, а правду узнай, откуда кто ко мне явился. Сколько сейчас всего на Ялупане?
– Не боле четырех сотен.
– Тех, кто не признается, держи на Ялупане, покуда мой гонец из столицы сюда не прискачет.
– Все исполню. А с теми, кого под башню, что прикажешь?
– А это уж не твоя забота. Там Саввино слово закон. Скоро брат сюда из Ревды наедет с Мосоловым. С Прохором не задирайся, он старше тебя по службе.
– Распорядку его чиниться?
– Смотря в чем. Слушай, о чем скажет, а ладь как сподручнее.
– С серебром как велишь, кое там в коробах и в гробах?
– И о том Савва позаботится. Сторожам у всех ворот вели ворон ртами не ловить. Чтобы о всяком чужом человеке доносили тебе незамедлительно: судьбу Невьянска тебе вручаю. На заводе о столичном розыске никому ни слова. Оплошаешь – сам себе могилу рой. Понял меня?
– Как не понять!
– Тройку мою после полуночи тихонько подашь. Как уеду – ходи по заводу с веселой рожей, никакой тревоги сам не выдавай и в людях не разводи.
Опираясь на черемуховую трость, на пороге зала появился Савва. Он будто уменьшился ростом и глухо кашлял.
– Мир честной беседе! Наведаться к себе повелел, хозяин?
– Здорово, староста башенный! Ступай, Шанежка.
Старик проводил приказчика насмешливым взглядом.
– Видать, хозяин, насыпал ты ему соли на все места. Совсем притих. А ведь от спеси да от водки вовсе раздулся, башку потерял.
Савва с удовольствием осматривал зал, будто никогда не видел.
– Знатное место! Только всякое слово здесь будто громом отдается. Ежели беседовать позвал, пойдем лучше в отцов покой. Не по себе становится при эдаком богатстве. И глядеть-то на такое отвык.
Демидов взял канделябр.
– И то. Идем к отцу, дед Савва.
Когда вошли в покой Демидова-отца, Савва осенил себя крестным знамением.
– Садись.
– Постою. Ноги держат.
– Неможется тебе, старик.
– Весь поскрипываю, как немазаная телега. Тяжко стало, как леса кругом огнем взялись.
