Ёрдел внимательно всмотрелся в печати, потом окинул взглядом утопающие в темноте стены и потолок и кивнул. Майяри встала рядом.
Чертить символы в воздухе они начали одновременно. Сперва ничего не происходило, они просто водили пальцами в пустоте. Затем усилился тонкий звон «плодов», воздух перед Майяри и Ёрделом помутнел, послышал тихий гул. Девушка ощутила, как из неё начали стремительно уходить силы. Они всасывались в пол, расходились по нему в разные стороны, поднимались по стенам и заползали на потолок. Земля задрожала, гул сменился треском, сверху посыпалась пыль. В голове у девушки немного помутнело.
Ранхаш пристально следил за женой. Выводимые ею знаки уже были видны глазу и вспыхивали голубым светом, в котором оборотень явно видел, как бледнеет Майяри. Пещера дрожала всё сильнее, скрежет и грохот звучали уже не переставая. Когда весь Сад тряхнуло так, что некоторые деревья попадали, оборотень решительно схватил и Майяри, и Ёрдела за локти и поволок на выход.
Только они шагнули за порог, как ворота с грохотом захлопнулись, и вся пещера, выломавшись из породы, начала с хрустом погружаться вниз. Тесный коридор заволокло пылью, факела протестующе заплясали, а Ёрдел и Майяри продолжали выписывать символы в воздухе. Они продолжали, пока свод пещеры полностью не скрылся под землёй и пока на месте образовавшейся пустоты не начал стремительно разрастаться докрасна раскалённый камень. Здесь хаги пошатнулись, опомнились и потянулись к выходу. Обессиленная Майяри покачнулась, и Ранхаш подхватил её на руки.
Ещё четверть часа они стояли снаружи и смотрели, как из коридора исторгается горячий дым и пыль. Потом раскалённый камень дорос до самого выхода и замер, застывая и остывая.
– Всё, – Майяри устало откинулась на крепкое плечо мужа и слабо ему улыбнулась.
А затем осмотрелась и вдруг совершенно неожиданно вспомнила, как они с Ёрделом в детстве с хохотом носились по этим улицам. В покрытых лишайником завитушках на стенах домов увиделось нечто тоскливо родное. Майяри действительно не любила это место, но… Почему-то она чувствовала сожаление. Эти дома строили чьи-то руки, эти завитушки вырезала чья-то рука. Вырезала не потому, что этого требовали традиции, а потому что это было красиво. Многие века здесь жили хаги с покалеченными душами, но всё же даже в этих душах было место любви к прекрасному, привязанности к дому, к этим горным хребтам, очень красивым в солнечном свете. Даже Каменный Сад был творением множества хаги, которые искренне наслаждались тем, что творили.
Сейчас Каменный Сад взбудоражено звенел где-то глубоко под землёй. Он успокоится, пыль осядет, и от ветвей кустов и деревьев польётся мерный свет, таинственный и вечный.