Знал, что должен усадить ее в кеб и вернуть в Мейфэр – нетронутую, в дом, принадлежавший ее семье на протяжении нескольких поколений. Знал, что неправ, приводя ее в этот мир, где все принадлежит только ему и ничего ей, что этим он ничего не добьется, лишь измарает ее.
Но если грех Фелисити – желание, то и Дьявола тоже. И Иисусе, он ее хотел.
Он хотел ее сильнее, чем когда-либо чего-либо, а ведь Дьявол провел бо́льшую часть своих детства и юности в голоде и холоде, нищим и злым. Пожалуй, он бы смог устоять перед своим желанием, но тут она призналась ему в своем: «Я хочу тебя.
Я хочу стать твоим пламенем… но боюсь, что стала твоим мотыльком».
И теперь Дьявол хотел только одного – отвести ее куда-нибудь, где они смогут сгореть вместе.
Вытащив ее на крышу клуба Грейс, он закрыл крышку люка, чтобы никто не увидел ее тут, смотрящую в ночь на раскинувшийся внизу город и сияющие наверху звезды и видящую все это так же ясно, как он видит будущее.
Которое ему придется провести без нее.
Но этой ночью он разделит с ней свой мир, хотя и знает, что будет вечно об этом жалеть.
Как можно устоять?
Особенно когда она подняла руку, сняла маску, которую ей дали внизу, и подставила лицо теплой ночи. Фелисити с широко распахнутыми глазами медленно поворачивалась на месте, впитывая вид. А затем подняла взгляд на него, и от восторженной улыбки на ее лице ему захотелось упасть на колени.
– Это великолепно.
– Верно, – сказал он, тяжело, прерывисто дыша.
Она покачала головой.
– Я никогда не думала про крыши.
Он протянул к ней руку.
– Это лучший способ передвигаться.
Она вложила свою ладонь в его, полностью ему доверясь, и он повел ее с одного здания на другое, вдоль по длинной извилистой улице крыш, с одного конька на другой, обходя трубы и сломанную черепицу.
– Куда мы идем?
– Прочь отсюда, – сказал он.
Она остановилась, высвободила руку и отвернулась от него к городу. Дьявол смотрел, как она широко раскинула руки и обратила лицо к небу, вдыхая ночь. На ее лице была легкая улыбка.
Дьявол застыл, не в силах отвести от нее глаз – от радости в ее взгляде, от взволнованного румянца, окрасившего ее щеки, от холмов ее грудей и изгибов ее бедер, от ее волос, серебрившихся в лунном свете. На какой-то миг она стала Кардеей, невидимой всему миру, кроме него – началом и концом, прошлым и будущим.
Настоящим.
Такой же прекрасной, как ночное небо.
– Я просто влюбилась в это, – произнесла она голосом сильным, полным страсти. – Влюблена в свободу.
