В холле аромат дурманящего кофе смешивался с запахом свежевыжатой лимонной воды. Я взяла себя в руки, как и мою вязаную шапочку над головой — только вместо чашки у меня была длинная платье-плащ, скрывающий красное огонь платье под цвета рыжих волос.
Или ты хочешь до старости ему сопли потирать?
— Курт, ему четыре! Какая старость, какие сопли? Ему же больно!
— Больно — пройдет. Не голову же разбил. Встань, солдат, — обратился Курт к Робу.
Я, сжав зубы, отошла на шаг. Курт старался оставаться строгим перед мальчишками. Дома с детьми он совсем другой. Я понимала, что не имею права ставить под сомнения его авторитет.
Роб внезапно перестал плакать и сделал усилие, чтобы встать. Когда он твердо встал на ножки, то задрал голову, с выжиданием глядя на отца: мол, я все правильно сделал?
— Молодец, боец! — вскричал Курт, подняв Роба на руки так резво, что ребенок взлетел в воздух.
Мы отпраздновали мой день рождения, и внутри поселилось странное ощущение. Нет, не опустошения.
— Чего грустишь, сладкая? — Курт зашёл в нашу комнату, в котором уже горел камин. В руках его темнела бутылка вина, он улыбался.
— Я не грущу. Так, просто. Осень. Мысли всякие лезут.
— А ты не думай, и грустить не будешь, — Курт подошёл сзади и обнял меня.
— Просто… Осень. И жизнь проходит, — грустно ответила я. Мы стояли у большого окна, но в комнате было тепло. Жар огня согревал комнату.
