– А ты чего спросить-то хотел?
– Почему ты на пожар не успел?
– А-а, вон оно что! – Василий понимающе кивнул. – Думаешь, я ее грохнул? Бабу эту, которая пропала.
– Я ее ни живую не видал, ни дохлую. Одни только разговоры слышу: тра-та-та! тра-та-та! Все про Верку талдычат. Слушай, паря… – он замолчал, озабоченно шевеля пальцами, – давай договоримся: я тебе – про ту ночь как на исповеди, а ты про это молчок. Никому ни полслова. В деревне ведь знаешь как: в одном конце пернут, на другом толчок обвалится. Не заложишь меня Нинке?
Василий с тревогой взглянул на сыщика.
– Отец, ты меня в неловкое положение ставишь. Я сейчас пообещаю, что не выдам тебя, а потом окажется, что ты Бакшаеву снасильничал и в саду зарыл, – сказал Бабкин, подстраиваясь под его речь. – Сам понимаешь…
Бродяга молчал. Пальцы, будто помимо его воли, слабо двигались, отдаленно напоминая игру на невидимом фортепиано. Странный этот жест второй раз привлек внимание Сергея.
– Чего? А, это! Черт его знает… Когда нервничаю, всегда щупаю чего-то.
«Нервничаешь, значит».
– Слушай, Василий, – проникновенно сказал Сергей. – Ты ж сам говоришь, что не видел ее ни живой, ни мертвой. А до остального мне дела нет. Но согласись сам, странно получается: ты каждую ночь обходишь деревню, чтобы не случилось пожара, и тут как раз горит под самым твоим носом, а ты шляешься неведомо где. Камышовка – не Бродвей, огонь отовсюду видно.
– Не отовсюду, – буркнул Василий.
Сергей выжидательно замолчал.
– Короче… – бродяга собрался с силами. – Ночным сторожем по деревне меня назначила Нинка. В пику охотнику: он больше всех вонял, чтобы меня отсюда выперли. Она подсуетилась, и накося-выкуси: я вроде как не асоциальный элемент, а приносящий пользу обществу. Я эту пользу вертел на… Но делать-то чего? Пришлось ходить. У меня с двенадцати до четырех один черт сна толкового нет, кошмары снятся да всякая дрянь. Но таскаться туда-сюда, как трамвай… тоже, знаешь, удовольствие небольшое. Да стучать еще…
– Ты кого-то видел в ночь убийства Бакшаевой?
Василий раздраженно взмахнул рукой.
– Кто такая Чекушка? – спросил Бабкин, решив, что это прозвище.
– Паря, не тупи. Думаешь, почему я ошивался по ночам на том конце? Там хата Филимоновых. Хозяев нет. А ключ под цветочным горшком.
Сергей, наконец, понял. Дом Филимоновых, куда владельцы, почтенная семейная пара, приезжали на пару недель летом, стоял наособицу, в глубине раскидистого сада. Его надежно скрывали груши, черешня и яблони.
