В мирное утро 1943 года, на вершине обсерватории шокированный Гитлер глядит на чистый Оберзальцберг. Ночью мел вьюга, и теперь весь двор покрыт снегом. Капли с львиной горы отражаются в его глазах, наполняя их холодом и страхом, неизвестностью войны.
Это хорошо, значит, сработаемся. И все-таки на всякий случай подержи его за бока, мало ли что…
— Даже не знаю, что вам и ответить.
— Лучше ничего не отвечайте, а подсобите, — перешел на официальное обращение Романцев.
Майор Груздев ухватил убитого за ремень.
— Вот так подойдет?
— То, что нужно… Только не особенно усердствуйте, а то раздавите.
Взявшись за правый сапог убитого, Тимофей, поднатужившись, стащил его с ноги. Вытряхнул из него траву, комья земли, небольшую гальку.
— Сколько набралось… Где мы стоим, камушков не видать — один чернозем с травой.
Во внешних карманах гимнастерки ничего не было. В брюках тоже пусто. Капитан прощупал ладонями полы гимнастерки и почувствовал что-то твердое.
— Что-то здесь запрятано.
С внутренней стороны гимнастерки был пришит потайной карман из зеленой плотной ткани, застегнутый на большую пуговицу.
Открыв портсигар, капитан увидел фотографию молодой привлекательной женщины с высокой прической и оттиск сургучовой печати, какие обычно ставят на конверты особой важности.
— Это что еще за дела? — Романцев с интересом взял сургуч.
— Разрешите взглянуть, — попросил следователь военной прокуратуры, забирая у Тимофея оттиск сургучовой печати.
— Хранил он ее в портсигаре очень бережно, чтобы не поцарапать, как очень дорогую вещь. Вместе с фотографией любимой женщины.
"Уложив портсигар в полевую сумку, Тимофей принялся исследовать место преступления: стал ходить вокруг тела, с каждым новым кругом увеличивая площадь. Терпеливо, стараясь не пропустить ни сантиметра почвы. Иногда приседал на корточки, всматривался в пожухлую траву. Но все было не то — следы были старые, несвежие, давно высохшие. Еще через двадцать метров Романцев спустился со склона и подошел к узкой глубокой речке, звонко выскакивавшей из-за каменистых порогов.
