В центре сложной городской политики живет следователь по особо важным делам, который вынужден смотреть все эти мероприятия, будь то спортивные соревнования или интеллектуальные турниры. Атмосфера напоминает шахматную доску: каждый шаг может перевернуть весь сюжет.
— Игорь, что ты дразнишь гусей? Надо быть посолиднее, — сказал он вдруг, стараясь быть при этом доброжелательным.
— Ты о чем?
— О Крылатом. Какое-то купание устроил на морозе.
Зачем обращать на себя внимание? Ты же представляешь прокуратуру республики.
— Кукуев? — спросил я с ехидцгй. — Замначальннка следственного отдела?
— Какое это имеет значение?
— Если уж о солидности… Мне кажется, у исполняющего обязанности зампрокурора республики есть дела поважнее.
— Честь мундира — это, брат… Ладно. Я тебе сказал.
Кстати, ты женился?
— Скоро.
— На свадьбу пригласишь?
— А придёшь? — съязвил я.
— Приду…
Кому там ещё неймётся? Определённым образом Кукуеву.
В тот же день я получил сообщение из паспортного стола, Приятельница Залесского, у которой он обретался несколько месяцев перед тем, как вернуться к Ане в Вышегодск, жила в районе Песчаных улиц. Ирина Давыдовна Палий."
"Сначала я хотел вызвать приятельницу Валерия в прокуратуру. Но отбросил эту мысль. Надо идти к ней самому.
Быт, вещи зачастую говорят о человеке больше, чем он сам.
Прежде чем отправиться к Палий, я через участкового инспектора выяснил, что это за птица. То, что узнал, насторожило. Думал, какая-нибудь девица на выданье, а Ирина Давыдовна оказалась балериной на пенсии да ещё в бальзаковском возрасте.
Что могло привлечь парня, молодого и видного, к этой самой Ирине Давыдовне? Впрочем, чем черт не шутит.
Артистка, возвышенная натура. Залесского ведь влекло искусство.
Палий когда-то работала в музыкальном театре.
Я уже собрался идти к Палий, надел пальто. Но тут…
Открылась дверь, и на пороге появилась робкая фигура.
Я даже не сразу узнал отца. Мой родитель, в валенках, в синем бостоновом старомодном костюме, виновато топтался па месте, не смея сделать шага вперёд по вытертой дорожке.
Мы обнялись. От отца пахло крепкими дешёвыми папиросами-он всю жизнь курил «Прибой», — и на меня повеяло таким родным и близким, что к горлу подступил комок.
Отец крякнул, оправил пиджак.
— Садись, панка. — Я назвал его так, как обычно называл в детстве.
Батю совершенно добивал солидный кабинет и моя форма.
— Садись, садись. — Я буквально силком усадил его на стул. Отец, сложив на коленях руки, осматривал стены, мебель и, казалось, едва дышал. Он впервые видел меня в рабочей обстановке… Вот уж никогда не ожидал от него такоп робости.
