— Томин всматривается в друга. — А что ты, Паша? Устал? Болен?
Как-то, похоже, сдал неутомимый «следак».
— Здоров. Просто как в старом анекдоте: «А жизнь-то какая, товарищ пограничник?» Из Парижа тебе веселей смотрится.
— Наверное… Давно ли уехал, а кажется, вечность!
…Пока друзья мчатся из аэропорта, машина, которую предоставили Ковалю, везет его по городу.
— Свернем или прямо? — спрашивает шофер на очередном перекрестке.
Коваль показывает жестом. Маршрут он выбирает на ходу.
Глаза Коваля зорко схватывают новое в облике улиц.
Банк. Банк. Банк. Банк.
Многометровые рекламные щиты.
Мальчишки-газетчики на осевой.
Здесь же нищий с выставленной культей вместо руки.
Ряды уличных магазинчиков.
Частые-частые пункты обмена валюты.
Казино.
Секс-шоп.
Зазывные картинки на боках автобусов.
Эту жажду нахватать атрибутов западной цивилизации Коваль воспринимает неоднозначно: тут и любопытство, и брезгливость, и удовольствие.
— Давно не были? — угадывает шофер.
— Десять лет.
Шофер присвистывает.
Опять банк, еще банк.
— Ну хватит, — решает Коваль. — Поехали в другую сторону.
Машина подкатывает к воротам кладбища. Коваль покупает цветы. У него охотно берут зеленую бумажку. И благостный, растроганный вступает на кладбищенскую территорию."
"Ноги знают дорогу, до могилы матери недалеко. Вот сейчас, за этим памятником… И вдруг он видит чужое надгробие. Тяжелое, помпезное, за высокой оградой.
Почти с испугом смотрит Коваль на портрет коротко стриженного мужчины в обрамлении похоронного венка. Поначалу глазам не верит.
Но вот ошеломление сменяется ярым гневом. Он устремляется в дирекцию.
Возле нее сидит на лавочке сонный мужик. Заслышав приближающиеся шаги, приоткрывает глаза и опережает вопрос:
— Начальства никакого нет. Только Тимофеевна, — он делает вялый жест куда-то вбок.
В указанном направлении обнаруживается женщина неопределенного возраста и образования, но явно «употребляющая». Поскольку вид приближающегося Коваля не сулит ничего доброго, Тимофеевна предупреждает:
— Я претензий не решаю. Только если что спросить.
— Уничтожена могила!
— Как это? Этого не может быть.
— Идите за мной!
— Куда это? Чего?
— Идите за мной!
В голосе власть и тихое бешенство. Опасный голос. Женщина подчиняется. По пути время от времени ворчит в широкую спину Коваля:
— Мы захоронения не нарушаем. Где, может, делают, а у нас нет… Конечно, если давнишнее, ни таблички, ничего… Сами забросят, а мы виноваты. Если забросили и прошел срок, то имеем право…
Коваль не оборачивается. Его сейчас можно остановить только как танк, подорвав связкой гранат.
Пришли.
— Здесь лежала моя мать.
— А-а! — облегченно радуется Тимофеевна. — Эта! Ну, это да-а! Было захоронение, верно.