— Это неправда! Во-первых, он утверждал ассортимент, а в ассортименте этих самых «эклеров» и «картошек» было девяносто процентов! Я их уже видеть не могла!
Очная ставка развивалась в намеченном русле, успевай фиксировать.
— Чем вы объясните такое однообразие?
Кудряшов хитровато прищурился:
— А я лично сладкого не люблю. В рот не беру, даю слово! Солененькие грибки под водочку — это да! Может, потому за разнообразием не гнался.
— Есть во-вторых, Ирина Сергеевна?
— Да. Ежедневно я получала от него указания, что и в какие магазины завтра отправлять.
Она с удовольствием нанесла удар, и Кудряшов забеспокоился: запахло конкретикой.
— Что с тобой стряслось, Ирина? Зачем это тебе надо?
— Отвечайте по существу.
— Обращаю ваше внимание на то, что нет никаких документов, которые подтверждают ее слова.
— Зато работники магазинов подтверждают, что именно вы приезжали договариваться о сбыте и вам они отдавали половину стоимости «левых» пирожных.
— Это кто же именно под меня копает?
— С ними вы встретитесь.
— Встречусь — тогда посмотрим.
Он уперся в Маслову угрожающим взглядом. Подчиненных привык держать в узде. Она и сейчас его побаивалась. Остальные тоже, некоторые буквально трепетали. Из грязи в князи — почти всегда самодур. А Кудряшов к тому же недюжинный человек. Пороха не выдумал, однако по размаху превзошел многих коллег. Когда взяли, оценил трезво, что летит с порядочной высоты и внизу жестко, но упрямо надеялся извернуться, как кошка, и упасть на четыре лапы. Да и было на что надеяться: благодетелей высоких хватало. Недаром же Капустин искал к Знаменскому подходы.
И все ресторанные стояли за Кудряшова, и с ним вместе надеялись, и показания против него Знаменский выжимал по капле, если уж бесспорными уликами теснил в угол. А Маслова… Маслову Кудряшов не способен был понять.
— И чего мы с тобой не поделили, Ирина? Скамью подсудимых? Чего тебе вздумалось на меня капать?
— Прекрасно знаешь, что я сказала правду!
— При чем тут правда-неправда? На кой ляд ты стриптиз устраиваешь?! Вы записали, что я не признаю, что вовлек Маслову?
— Запишу, бумага — вещь терпеливая. Но вы себе противоречите. То не вовлекали, то загодя совали деньги.
— Так совал просто для проверки: можно с ней работать или нельзя. Вы, гражданин следователь, не делайте из меня паровоза. Статья у всех будет одна, и срок — извините. Я шестью годами обойдусь, мне пятнадцать ни к чему! Все было на равных. Начальники, подчиненные — это по официальной линии, а наше делопроизводство простое: мне моргнули, я кивнул, и вся бухгалтерия.
— Но подпольные деньги распределяли вы.
— Ну, черная касса была у меня, верно. Только кассир — это ж не директор.
— Малоубедительно.