В ненастную погоду Денис снова не успевает на работу из-за своих сложностей с обувью. Герой "Сложного выбора" — он сам по себе — вынужден бороться со своими страхами и неумениями, чтобы не остаться без работы. Атмосфера книжки напоминает о постоянной суете жизни, где каждый день может оказаться критическим для достижения целей....
Может, травка? Зрачки слегка расширены…
— Да ну тебя! — Обиженно бью Вову кулаком в грудь и хочу вернуться за стол, но сильные руки опять прижимают к себе.
Во мне медленно закручивается ураган, вороша все чувства к этому мужчине. У Третьякова эрекция, и озорной блеск в его глазах приобретает иной смысл.
— Врач говорит, что все нормально, да? — уточняет Вова.
Каждая клеточка тела вибрирует от хриплых интонаций в его голосе.
— Прямо тут? — отвечаю вопросом на вопрос.
Не припомню, когда последний раз мы занимались сексом на кровати, как нормальные люди.
— Тебя это смущает? — Вова усаживает меня на столешницу.
— Напротив. Очень заводит."
"— Даже здесь мы дополняем друг друга, — шепчет он мне в губы. — Я постоянно голоден. После недавней разлуки самое сложное — сдерживаться, напоминая себе, что ты в положении.
— Это временные меры предосторожности.
— Дело не только в беременности. С тобой лишь так и хочется. — Вова смотрит с жадностью, неотрывно. — Ласка-а… — хрипло произносит, растягивая звуки. — Девочки не зря дали тебе это прозвище. Такая нежная, чувственная.
В груди распирает, когда он смотрит на меня так. Эмоции накрывают с головой.
— А у тебя какое-то было?
— Что?
— Прозвище.
— В институте. В шутку называли Паблик Пикассо, — признается Вова неожиданно быстро.
— Из-за твоего увлечения рисованием?
— Да, мне девочек нравилось рисовать на парах.
— Ты меня заинтриговал.
Хочу вырваться из хватки Вовы и взять телефон, чтобы забить в поисковике его прозвище, но мне не позволяют.
— Потом посмотришь, — правильно поняв мой замысел, говорит Третьяков.
— А как ты их рисовал?
Вова наклоняется ниже, наши губы почти соприкасаются, отчего по телу бегут мурашки.
— Много вопросов задаешь.
— И все-таки…
— Там все безобидно. Почти.
— Правда? Моя психика останется цела?
— Разве стал бы я тогда признаваться?
Вова слегка толкается в меня каменным членом. Дыхание у обоих срывается.
— Чтобы ты знала: только тебя приятно рассматривать часами и запечатлевать потом в альбоме каждую твою черточку.
Вовина ладонь перемещается на шею, собирает мои волосы в кулак и оттягивает голову назад.
