В ненастную погоду Денис снова не успевает на работу из-за своих сложностей с обувью. Герой "Сложного выбора" — он сам по себе — вынужден бороться со своими страхами и неумениями, чтобы не остаться без работы. Атмосфера книжки напоминает о постоянной суете жизни, где каждый день может оказаться критическим для достижения целей....
Не знаю, о чем думает, но я как будто физически ощущаю весь груз, который лег на его плечи. Одно дело — отказаться от нас, выгнать, а затем раскаяться и прийти, другое — ничего не знать о существовании собственного ребенка и теперь пытаться с этим жить.
Вова долго молчит. Напряжение между нами становится лишь сильнее. Стремясь вернуть Третьякова в реальность, я зову его и касаюсь руки. Это фатальная ошибка. Вова вздрагивает, открывает глаза. Буквально прожигает ими. Если бы было куда, я бы непременно отступила, но уже в следующее мгновение теряюсь, чувствуя, как сильные и горячие руки смыкаются на талии.
Дыхание у обоих срывается, смешивается. Запаха, по которому я тосковала, слишком много, голова идет кругом. Мне бы оттолкнуть Вову, но все, что могу — смотреть в в его глаза, чувствуя, как лицо расчерчивают дорожки слез."
"— Не надо, не плачь, — вибрирующим шепотом произносит Вова. Поднимает руку и стирает влажный след, ведет пальцем к губам, не сводя с них взгляда.
Внутри все содрогается и рассыпается искрами.
Зрение немного проясняется, и я вижу, как в глубине черных глаз что-то происходит. Осознать, что именно, не успеваю, потому что Третьяков прижимает меня к себе. Касается губами моих, целуя так жадно, словно последний раз в своей жизни.
Глава 19
Ласка не сразу откликается. Я обхватываю ее затылок рукой, проталкивая язык глубже, и чувствую, как сдается. Помутнение рассудка, не иначе. Отключает от всего, кроме пронизывающего ощущения, как она льнет ко мне.
Умом понимаю, что перехожу грань. Что это один в один сцена из прошлого, но остановиться не могу. Подчиняясь инстинкту, скольжу губами на шею Ласки, где бешено пульсирует вена, и прижимаюсь к ней.
Не хочу ничего анализировать, лишь из последних сил пытаюсь себя затормозить.
Тщетно.
Руки сами забираются под подол Настиного платья, сжимают гладкие ягодицы. Это как дорваться до сладкого, которое любишь больше всего на свете, но тебе его нельзя.
В детстве я однажды не удержался и съел шоколадку, затем вторую. После чего словил ужасный отходняк и провалялся под капельницами несколько дней. Почти так же и с Лаской.
Я ничего не узнавал о ней, вычеркнул Настю из жизни, чтобы обезопасить от своих сумасшедших нападок. И все эти годы думал, что выбрал правильный путь. Что «держать руку рядом с телефоном и каждый раз звонить в скорую в случае употребления запретного» — опасно.
