Он согласится… если ты попросишь его». А мисс Ренни вторила: «Мисс Джессика знает, как ей обращаться со свои отцом». Это было особенно удивительно, так как мне не пришлось ничего узнавать: мне нужно было просто существовать на свете! Я нежно любила отца. Несмотря на все его грехи — а я предполагала, что в молодости он был грешен, — я любила его больше всех на свете, за исключением, возможно, своей матери, которую любила не меньше. Но теперь они оба старели и могли умереть. У отца был свежий цвет лица, он производил впечатление здорового человека, но с болью в сердце я осознавала, что ему уже далеко за шестьдесят, и эта мысль пугала меня. А матери было за пятьдесят. Конечно, она все еще была красавицей: ее красота была такова, что не вянет с годами, а дается на всю жизнь. Но в ее волосах уже поблескивала седина, хотя они еще оставались пышными, а глаза, хотя и были уже в морщинках, сохраняли тот же ярко-синий цвет. Но мои родители становились стариками, и Эдвард Баррингтон своими намеками — если только это были намеки — напомнил мне об этом.
— Вы, кажется, опечалены? — спросил Эдвард. Я улыбнулась ему.
— Печальна? Нет, вовсе нет.
Я оживленно заговорила с ним, пытаясь отогнать неприятные мысли.
Вечером, когда мы вернулись домой, ко мне в комнату зашла мать: у нее была такая привычка. «Временами, — она, — нужен какой-нибудь, уютный уголок». Сегодня, видимо, настало такое время.
— Приятный вечер! — сказала она. — У Баррингтонов всегда так. Очень милые соседи! Нам повезло, что они решили поселиться в Грассленде.
— Конечно, они отличаются от последних его обитателей!
— Да, старая миссис Трент всегда была неудобной соседкой, а уж после этой трагедии с Эви… А потом еще бедняжка Долли… Похоже, их всех преследовал злой рок!
— Эдвард обеспокоен волнениями рабочих из-за новых машин.
— Да, я слышала об этом, но уверена, что Эдвард справится с трудностями. Он из тех людей, кто умеет их преодолевать. Он мне нравится, а тебе?
Я взглянула на нее и рассмеялась.
— Ты хорошо меня знаешь! — улыбнулась она.