В тепле бани и морской прохладе — лишь пара минут под холодной водой. Я глубоко вздохнула, как будто собиралась нырнуть в безбрежную даль. Вода лилась, смывая все заботы и неприятные воспоминания, оставляя лишь легкий мокрый хруст кафельных плит. Усталость не уступила сразу, но уже начинала исчезать, позволяя расслабиться во всем теле....
Лучше уж залезть на крышу и сигануть оттуда вниз. Впрочем, мне и так не жить. Я ведь убийца…
У-бий-ца… Нет, мне это слово определенно нравится. Я уже начала к нему привыкать. А девчонка та, моя соседка, наверное, погибла. Выходит, ей повезло больше, чем мне. Она ведь даже в себя не пришла. Раз — и к праотцам. Счастливая! Глотать-то как больно, гортань чужой кажется, как будто наждачной бумагой по ней прошлись. А может, я теперь и говорить не смогу? А, какая разница!
Молчать и то лучше, чем отвечать на унизительные вопросы здешних служителей Фемиды.
Знает же, что за меня и заступиться некому. Максим остался в России, в Москве. Больше мы с ним никогда не увидимся. Безнадежно-то как: никогда. Подвел меня, Танька, твой дружок, ох как подвел… Хотя… Горькая правда дорожку найдет. Не Толик, так другой бы сказал. Мало ли у меня было клиентов…
Слух мой внезапно уловил чьи-то легкие шаги. Девушка. Медсестра, конечно. Лет восемнадцать — двадцать, не больше.
Посмотрев на меня, девушка эмоционально всплеснула руками и, обращаясь к кому-то, кто стоял, по-видимому, у дверей в коридоре, что-то громко закричала. Топот бегущих ног — и за ее спиной появилась пожилая седоволосая женщина с удивительно добрым лицом. Одета со вкусом, в ушах — бриллиантовые сережки. И запах — восхитительный запах французских духов!
— Доченька моя, — по-русски запричитала она, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону.
Ну зачем ты, глупенькая, уехала из дома? И что тебе не жилось в родном Питере? Ведь мы с папой ни в чем тебе не отказывали! И дались тебе эти наркотики! Ничего, милая, мы тебе все прощаем.
Ты у нас поправишься. Ты будешь самая красивая девочка на свете!
Я отупело смотрела на женщину, стараясь понять, что она говорит. Дочка, наркотики, Питер…
Кажется, она принимает меня за свою дочь.
— Машенька, девочка моя, ты только держись.
Как только врачи разрешат, я увезу тебя в Россию.
У нас там ожоговые центры, говорят, неплохие.
А если понадобится, мы поедем в Америку и там тобой займутся лучшие специалисты.
Бедная, как она убивается… Если бы не эта дурацкая трубка, торчащая из моего рта, я бы сказала ей, что она, к сожалению, ошибается, но…
— Не волнуйся, дочушка моя золотая. — Женщина достала платок и смахнула слезы. — Ты поправишься, обязательно поправишься.
