В темной комнате было чувство заброшенности и пропадения жизни. Панели потрескались, кровать застыла на месте, как будто сглаженная временем. Лишь зловещий свис у люстры напоминал о жизни, словно расколовшаяся ветка. Все вещи казались мертвыми и ненужными, создавая атмосферу затухания и отчаяния....
Почему это никак не заканчивается? Отчего так долго? Это всегда так бывает или происходит что-то плохое?
Он расхаживал по залу, считал шаги, потом не выдерживал и вызывал из спальни Хивчеца, пытаясь узнать у того, что с женой, но лекарь уверял, что все идет хорошо и осталось потерпеть совсем немного. Немного… Как? Как можно терпеть, когда в ушах звенит крик Элинии? Да лучше бы с него живьем шкуру снимали, чем слышать, как ей больно!
Он не думал о ребенке, не думал о том, что королевству нужен наследник, понимал только, что Эли больно, и готов был убить любого, да вот хоть себя, только бы это помогло!
Элиния… Его хрупкая маленькая Эли.
— Как она? — Штефан замер перед дверью спальни и оглянулся на лекаря. — Как моя жена?
На секунду в душе всколыхнулся страх. Что, если все плохо? Что, если ему боятся сказать?
— И с ней, и с ребенком все в полном порядке, — дрогнул Хивчец и утер рукой вспотевший лоб.
Штефан не стал больше медлить. Он открыл дверь и шагнул в изменившуюся до неузнаваемости спальню.
* * *Руки держали ребенка, но он не ощущал его тяжести. Маленький, почти невесомый, тихо посапывающий в ворохе тонких пеленок… Драго.
Крошечные губки шевельнулись, и Штефан почувствовал, как внутри что-то шевельнулось в ответ. И сердце окатило теплой волной. Сын. У него есть сын.
