Я, глядя ему в глаза, спокойно ответил:
— Когда-то, в школьные годы, мы сидели за одной партой и я был уверен, что люблю ее и буду любить вечно. Потом наши пути разошлись, и я до прошлого воскресенья ничего не знал о ней.
— Во сколько состоится вынос тела, в два часа? — Вьюгин сделал пометку в настольном календаре. — Если завтра не случится вселенской катастрофы — можешь отдыхать.
В общежитии на проходной дежурила тетя Наташа, дородная добродушная женщина лет пятидесяти пяти. Абсолютно все на заводе звали ее не по имени-отчеству, как других вахтерш, а по-соседски — «тетя Наташа». Я — не исключение.
— Андрей, — увидев меня на входе, позвала вахтерша, — тут тебе послание оставили.
— Кто оставил? — Я невольно вспомнил записку от Лебедевой.
— Лариса Калмыкова, — смущенно ответила тетя Наташа и протянула мне сложенный вдвое тетрадный листок.
— Что пишет? — не задумываясь, спросил я.
— Андрей Николаевич, да как же ты такое подумать мог! Я чужие письма никогда не читала. — Щеки у вахтерши порозовели. Засмущалась. Видать, есть причина.
— Тетя Наташа, да я не про письмо! Она ничего на словах передать не просила?
— Ничего не просила, — обиженно пробурчала вахтерша.
По уму, чтобы не портить отношения, мне следовало бы успокоить ее, сказать что-то типа: «Тетя Наташа, ты на меня не обижайся. Я же не с подвохом говорю. Это у меня профессиональная деформация так проявляется. Я еще от работы не отошел и всех людей сужу по себе. Вот если бы мне в руки чужое письмо попалось, то я бы его обязательно прочитал, до последней буковки бы изучил. Работа такая, ничего не могу с собой поделать».
Но я ничего не стал ей говорить. Мне не за что оправдываться. Я ее чужие письма читать не заставлял.
Поднявшись к себе в комнату, я развернул листок.
«Андрей! Нам надо встретиться и серьезно поговорить. Лариса».
Ставлю рубль против червонца — вся общага уже знает содержание этого послания. Оставить записку на проходной — это все равно что пришпилить ее на доску объявлений: «Читайте, дорогие товарищи! У меня от общественности секретов нет».
Я понюхал письмо. Бумага пахла сливочным кремом, ромовой пропиткой и жареными орехами.
— Какой же ты настырный человек, Лариса! — сказал я записке, скомкал ее и бросил в коробку для мусора.
Говорила мне Калмыкова, что ноги ее в общежитии не будет — и слово свое держит. Знает ведь, что вахтерша обязательно прочитает послание и потом растрезвонит на всю общагу: «А у Ларисы-то с кондитерского цеха с Лаптевым все, любовь закончилась.
