От его рассказов матерые психиатры плакали, как дети.
Помучайся еще, глупенький, а там видно будет.
Не то чтобы Алеша разбирался в юридических хитросплетениях, ему это и не надо было. Скорее, имел он в своей душонке святую, на опыте основанную уверенность в том, что, чтобы ни случилось, убогого-то пожалеют. Такова древняя русская традиция, так всегда было и будет, на том и стоим.
Ничего, посмотрим, у кого нервы сдадут первыми. Во-во, следачок уже за платочком полез шейку свою свиную промокать, и глазки уж покраснели. Вскипит скоро как пить дать. Пока же надо просто и тупо, хлопая ресницами, держа вид трепетный и придурковатый, по сотому разу излагать свою версию, держаться только ее, ни слова в сторону…
Вдруг следак встал, чуть не опрокинув кресло, и молча вышел.
В помещение же вошел другой, иного рода господин. В штатском, глаза добрые-предобрые, синие-пресиние, лицо такое… хорошее такое, чисто русское лицо, убеждал себя Алеша, но интуиция, обостренная, как у любого психопата, абсолютно точно подсказала: вот то, самое страшное, что только может случиться.
«Хотя чего сепетить-то? — уговаривал он сам себя, стараясь утихомирить трясущиеся поджилки. — И не таких обламывали, чем он в отличку?»
Да вроде бы на первый взгляд — ничем. Вежливо поздоровался, представился, сел за стол и вот уже несколько минут молчит и изучает какие-то бумажки.
«Все они такие. Сидят, таращатся на буковки, ни пса не видят, кроме них…»
— Я, Алексей Михайлович, слышал, как вы отвечали на вопросы, — начал этот новый, не поднимая глаз, — и знаете, что я не могу понять?
— А я скажу. Зачем так глупо врать?
— Я и не вру. Чего это я вру, ничего я не…
— Ну бросьте, бросьте, — мягко посоветовали ему, — передо мной-то зачем юлить? Я не хочу вас губить, помочь хочу вам…
— Понимаю, — заверил этот новый, — врать — это ваше право, право на защиту, гарантированное Конституцией каждому обвиняемому. Однако дела ваши не просто плохи, а хуже, чем у многих. И в вашей ситуации врать — не просто нехорошо, а даже и самоубийство.
Алеша заерзал. Как и любой псих, он был очень восприимчивый человек, моментально «подключался» к тому, с кем говорит. Вот до сих пор все было в равновесии — дергается и нервничает следак, а Алеша благодушно сияет. Теперь не так, по-другому.
Они двое сидят в одном помещении, но этот синеглазый спокоен и даже ласков, а он, задержанный, ощущает физическую неловкость, только за шиворот сечки накидали и чесаться не дают.
— Вы, Спиридонов, не понимаете своей ситуации. Ваш подельник, которого вы отправили с посылкой, уже дал признательные показания. Взрывчатка изъята, деньги вы получили.
— Я уже все рассказал, а другое не докажете, — выпалил Алеша.
— Уже доказали, — заверил синеглазый, — но дело не в этом даже.