Но сил на то, чтобы добраться до двери и получить порцию, нет.
Из соседней камеры доносится Нинкин голос, который просит разрешения покормить меня.
– Молчать, молчать, молчать! Без разрешения рта не раскрывать!
Какая она все же замечательная. Настоящая подруга.
«Вот же низкорослая мразь!» – мысленно ругаюсь, до скрежета зубов сжимая челюсти, не позволяя родиться отчаянному воплю.
Раздача следует мимо моей камеры.
Простившись с мечтою о еде, я до боли сжимаю кулаки. Из ранок от впившихся в ладони поломанных ногтей выступает кровь.
Сердце отсчитывает удар за ударом, и они отзываются болезненной пульсацией пустого желудка.
Вздрогнув от неожиданности, я поворачиваюсь на шум.
Ко мне приближается уже знакомая толстушка со стаканом супа, накрытым хлебной краюхой, в одной руке и пластиковой бутылкой – в другой.
– Только быстро, – бросает злобно скалящий зубы Господин Кнут, закрывая дверь. Заброшенная им на плечо плеть зло качнула в моем направлении раздвоенный кончик, словно помня вкус крови и томясь жаждой испить ее вновь.
– Спасибо, – роняя слезы, шепчу я.
– Ну что ты, милая, что ты…
Поставив воду у ножки кровати, женщина подносит стакан к губам.
– Ну-ну… не спеши так, подавишься.
Отломив от краюхи кусочек, она кладет его в рот. И дает запить бульоном.
Внутри разливается приятное тепло.
Глаза осоловело косеют, веки наливаются тяжестью.
Сделав очередной глоток, я засыпаю.
Просыпаюсь я ночью. Если верить приглушенному свету в коридоре и многоголосому храпу.
Суп оказал чудодейственное воздействие на весь организм. Появились силы двигаться.
Шарю у изголовья. Пальцы задевают бутылку.
Тело болит ужасно. Горло опухло, каждый глоток дается с трудом. Под лопатку колет. Сердце то замирает, и меня бросает в холодный пот, то начинает биться быстро-быстро, и по венам словно от «горячего» укола струится жидкий огонь.
Незаметно вновь соскальзываю в состояние дремы.
Мозг вроде бы отдыхать должен, а он в интенсивном режиме крутит кадры безумного фильма. Непрерывные метаморфозы, уследить за которыми невозможно. Взлетающая к потолку плеть оказывается черным, как смоль, вороном, чей огненно-красный глаз стремительно увеличивается, превратившись во вспышку, из которой выходит темный силуэт карлика, рука с плетью резко поднимается вверх…
На каком-то витке видения тело пронзает боль от воображаемого удара.
Дернувшись, распахиваю глаза.
Тускло помигивает лампочка в коридоре, из соседней камеры доносится сопение, откуда-то подальше – плаксивые всхлипы…
Свесив ноги, сажусь.
В голове немного гудит, обстановка покачивается из стороны в сторону, но в целом лучше, чем можно было надеяться. Спина печет и чешется, но это скорее благоприятный знак, чешется – значит заживает.