В незнакомой снежной империи, где каждая ледяная стенка и пушистый поднос говорят тысячу слов, Инга и ее спутники вдруг ощущают необычайную угрозу. Сияющие глаза светловолосых галанов указывают путь к смерти, пока они пытаются справиться со своим страстным желанием жары и легкой музыки....
Я была рада за Ирингу, так как у моей бывшей служанки, которая теперь служила в учебном доме наставницей по поварскому мастерству, скоро должен был появиться малыш.
Учебные дома, аналог школ в нашем мире, в Налагии были устроены по виду способностей. Каждый маленький житель ходил именно в тот класс и обучался тому ремеслу, к которому у него были способности. Конечно, велись и общие предметы, такие как письмо, домоводство и счет. Но большую часть учебы дети проводили с мастерами именной той науки и мастерства, к которому более всего лежала их душа.
Мы с Чарославом вошли в арочный зал раньше обрученных. Пройдя на уготованные нам места, мы едва успели наполнить чарки медовухой, как появились Орей и Ольгина. Они держались за руки и выглядели очень довольными. Я была рада за Ольгину, что она наконец нашла свое женское счастье.
Я первая поздравила новоиспеченных мужа и жену, едва они сели за стол напротив нас. Далее началось шумное застолье с речами, шутками и громким весельем. Играли музыканты на гуслях, жалейках и тамбурине.
В самый разгар пира, когда громкие песни и залихватские танцы увлекли присутствующих, неожиданно в громадной зале появился взмыленный человек. Гонец, закутанный в неприметные одежды, с запорошенной снегом головой, прошел к нашему столу и громко заявил:
– Послание тебе, царица Налагии!
Музыка тут же стихла, а гонец протянул мне свиток с зеленой печатью. Послание было явно важным, ибо на краю свитка красовалась эмблема царя Елизарии.
Быстро раскрыв свиток, я прочитала первые строки. Замерла на минуту, чувствуя, что мое сердце стучит все сильнее, а когда дочитала до конца, облегченно выдохнула.
Я протянула свиток Чарославу, который все это время напряженно смотрел на меня, и он быстро прочел содержимое. Его лицо преобразилось, а взор наполнился печалью и мерцающим светом одновременно.
– Позволь мне, царица? – спросил он у меня, вставая.
Я согласно кивнула.
