Если только твой зверь не будет голоден, он не убьёт дядю ради денег, потому что зверь не понимает, что это такое.
Я склонилась ещё ниже:
— А что зверь понимает?
Он говорил почти мне в губы:
— Он убьёт кого-то, кого ты по-настоящему боишься, или кто приносит тебе вред, особенно физический. Зверь понимает, когда его бьют или ранят.
Я чуть не спросила, выследил ли он человека, который бил его и его брата, но промолчала. Я видела его воспоминания. Если бы кто-нибудь поступил так со мной, что бы сделала я? Уж точно ничего хорошего. А наполнять эту машину воспоминаниями о плохом мне не хотелось, самой хватает.
Я приложилась к нему в поцелуе, и он прижал меня к сиденью. Я-то все ещё была пристёгнута, и движения ограничены. Руки запутались в его косе, как будто связанные. На миг меня охватила паника, потом я успокоилась. Натэниел мне плохо не сделает, и это моя вина, что волосы сейчас там, где они есть. Он меня не связывал, это я сама сделала.
Он чуть отодвинулся, чтобы можно было говорить, и губы его касались моих:
— А как же твои клиенты?
Я отодвинула голову, насколько могла, то есть не очень далеко, и ответила:
— Я не предлагаю трахаться прямо здесь и сейчас.
— Нет?
Я разозлилась, хотя не могла бы сказать, почему.
— Нет.
И я начала выпутываться из его волос.
Он отодвинулся с улыбкой, мелькнувшей на миг в наружном свете.
— Я хочу, чтобы ты меня трогала. Видит Бог, хочу, но если ты слишком далеко зайдёшь, когда не накормлен ardeur, и мы с тобой тоже не ели, ночь кончится. Ты будешь на себя злиться, и на меня тоже, а этого я не хочу.
Я почти выпуталась из его косы, только ещё прядь запуталась вокруг кобуры «браунинга». Если бы это не был пистолет, я бы дёрнула, но пистолет, даже на предохранителе, я дёргать не хочу. Люди гибли и от более глупых случайностей. Ни Зебровски, ни Эдуард мне бы такого не спустили. И потому я заставила себя успокоиться и начать аккуратно распутывать волосы Натэниела.
Он снова пристегнулся к сиденью.
— Я был бы рад это повторить когда-нибудь, когда нам не придётся остановиться.
Я все ещё распутывала пистолет. Тот факт, что Натэниел уже был на своём месте, а его волосы — ещё нет, уже говорит что-то об их длине.
— У тебя был шанс, — сказала я и сама услышала, с какой злостью.
— А ты не ворчи, — отозвался он. — Не я же тебя притянул за волосы к себе на колени.
Я уже распутала пистолет и хотела было бросить конец косы обратно Натэниелу, но остановилась. Он прав, прав насчёт того, кто это начал. И прав насчёт того, как бы я бесилась, если бы ardeur проснулся раньше, чем я сделаю свою работу. Прав. Если человек прав, нечего на него кидаться. Вот такая новая теория.
— Ладно, поехали к окошку для машин. Я съем бургер, а ты — свой салат. И ты будешь счастлив?
— Нет, но мы оба сможем сегодня работать.