Тогда еще подумала: «Лучше вообще матерью не быть, чем такую дочерью звать. Черноволосая, с чуждыми чертами лица. Разве что глаза как у супруга синие-пресиние».
А девчонка словно не слышала, вцепилась, обняла так, что рук не расцепить, прижалась щекой к животу, зажмурилась.
Сколько ей тогда было? Шесть всего? Едва оторвали.
Боль, страшная боль скрутила внутренности. Словно кишки на пику намотали.
Захлебнулась царица криком, замолотила руками по телу падчерицы.
– Пусти! Пусти, дрянь!
А она держала. Голову в плечи втянула, но держала.
Потом ночью пришла. Подкралась на цыпочках и легла поверх одеяла.
Ирсения проснулась от кошмара. Тяжко ей было. Холодный пот по всему телу, струйка слюны со рта на подушку капала. Потом оказалось, что это кровь была.
Стряхнула девчонку словно кутька на пол, завизжала. Та уползла…
Царь прибежал, успокаивал, в руках баюкал. Пел даже, кажется.
А потом подсчитали, что именно в ту ночь понесла.
Падчерицу от греха подальше отселили. Тут и выяснилось, что никто из слуг с ней в гостевой дом идти не хочет. Боятся. Ее прикосновения страх навевают, а то и болью отдают. Не все жаловались, но боялись все. Хорошо, что оказия вышла, Мякиня как раз у ключницы гостила. Одна она и согласилась за «дитяткой» присматривать. Сначала по незнанию, потом уже поздно было слово назад забирать. Привязалась.
Говорят, что нянька тоже иногда морщится, будто болит что-то, а девчонка к ней льнет.
Если бы не царь, давно удавили бы. Брат сколько раз предлагал. Мол, не узнают. Но нельзя. Мало ли как повернет?
А тут в Союз позвали, и чтобы наверняка союзниками стать, решили детей поженить. Сам царь настоял. Сначала хотели за внука короля Уильяма отдать, но тому лет маловато оказалось, молоко на губах еще не обсохло. Вот и нашелся жених получше – Генрих Эрийский.
«И как согласился? Видать, интересны Эрии и шахты Усторские, и рудники Залеские. Меха опять-таки. Да и с востока Лунное царство хорошо Союз прикрывает, иначе полезли бы желтолицые карлы на западные территории с набегами. А сейчас их наши заставы в страхе держат».
Ирсения видела, как при объявлении о помолвке глаза у девчонки загорелись, хоть и старалась та взгляд спрятать. А потом донесли и о писанном маслом портрете королевской семьи, что когда-то давно из Эрии прислали. Мол, бастардка к отцу в кабинет повадилась. Садилась в кресло и вздыхала, любуясь на гордый профиль наследника. Правда, было на том портрете Генриху от силы лет пять всего. Кудри светлые, губки алые… Ну-ну… Стало быть, мечтала его женой стать, а потом и королевой всей Эрии.
Портрет однажды сняли. Куда он делся, так и не допытались.
Может быть, и не стала бы Ирсения в посольство Эрии чужими руками записочку посылать, но последний случай заставил вспомнить старые обиды.