В живописной домовой усадьбе на необитаемом острове начинается семейная идиллия, но не всем это нравится — Инге приходится работать еще больше, чтобы соблюсти баланс между хозяйственными заботами и душевным спокойствием дома.
А что делать, если он у меня в столе? Они обыск грозились устроить… на что, суки, имели право.
— Ага, — повторил Смолин. — И ты, значит, сделал добровольную выдачу?
— А что мне еще оставалось? Обыск они, козлы, все равно сделали, хорошо хоть, не было ничего такого… Ерунда, в общем, я им бича описал в точности…
— Через час, говоришь? — задумчиво произнес Смолин. — Знаешь, что мне представляется? Что этого твоего бичика как раз взяли, душевно порасспросили, куда вещички девал — ну, а он тебя заложил вмиг.
— А похоже…
— Тебе-то ничего не предъявили? — прямо-таки с отеческой заботой спросил Смолин.
— Да что они мне предъявят? — вскинулся Врубель. — Меня голыми руками не возьмешь, сам знаешь. Статьи тут нет никакой.
— Это точно, — сказал Смолин. — Но история все равно чертовски неприятная.
— Да уж куда неприятнее…
— Особенно в преддверии столь эпохального события, как учреждение Гильдии антикваров с тобой во главе…
— Вот то-то и оно, — с совершенно убитым видом протянул Врубель.
— Это точно, — сказал Смолин. — В три минуты друг дружку обзвонили бы…
Помассировав сердце под рубашкой, Врубель еще какое-то время посидел с убитым, да что там, раздавленным видом, потом, очевидно собрав в кулак волю и энергию, воскликнул:
— Ну, теперь-то позволительно и остограммиться… Пойду Вероничку домой отправлю и вмажу малость…
Он шустро выскочил за дверь, вернулся почти сразу же, потирая руки и радостно гримасничая, извлек из антикварного буфета непочатую литровую бутылку водки.
— Посмотри там, — сказал он Глыбе.
— Мочалка и в самом деле слиняла. Дверь изнутри заперта.
— Тики-так, — сказал Смолин, нехорошо ухмыляясь.
— Будете? — нетерпеливо спросил Врубель, ожесточенно и неуклюже свинчивая жестяную пробку.
— Я за рулем, — сказал Смолин. — А у него печень…
— Как хотите.
