В живописной домовой усадьбе на необитаемом острове начинается семейная идиллия, но не всем это нравится — Инге приходится работать еще больше, чтобы соблюсти баланс между хозяйственными заботами и душевным спокойствием дома.
Догонять не стал, остановился в сторонке, у двери, выбрав местечко, чтобы не толкали.
Майор поспешал навстречу девушке в накинутом на плечи белом халате, появившейся из-за того угла, за которым начиналась лестничная клетка. Смолин ее, точно, пару раз видел в «Рапире» — молоденькая, симпатичная, черные волосы по плечам… а лицо бледное, застывшее, настолько горестное, что Смолину стало не по себе. Он оглянулся, вздрогнул — но тут же сообразил, что это он мысленно, а не в полный голос вскрикнул: «Нет!».
Девушка шла как слепая, ничего и никого не видя вокруг. Майор оказался перед ней, заглянул в лицо, взял за плечи — а она движением сломавшейся куклы уткнулась ему в грудь лицом, плечи затряслись…
Не нужно было гадать и врать самому себе. Едва Смолин ее увидел, понял, что случилось. Прощайте, Шевалье…
Он повернулся, вышел на крыльцо, спустился по широченным низким ступенькам и зашагал прочь с больничного двора.
Он вяло удивился, что не чувствует ни боли, ни тоски. Ничего не было, кроме злости — холодной, рассудочной, звериной. Есть принципиальная разница между неаполитанцем и корсиканцем, говорил Шевалье…
Махнул светлой японской машинке с желтым гребешком на крыше, в которой не усмотрел ни одного пассажира, и та, даже не моргнув поворотником, моментально притерлась к обочине.
— В центр, на Кутеванова.
Таксист осторожненько начал, не трогаясь с места:
— Это будет…
— Это будет не дороже денег, — металлическим голосом произнес Смолин. — Сколько будет, столько и будет. Поехали.
Таксист, пожав плечами, все же тронул машину.
— Я к тебе выехал. Ты дома? Отлично, еду…
Нажал клавишу отбоя и откинулся на спинку сиденья, зажимая телефон в кулаке. Вот именно, Корсика и Неаполь…
Это Шевалье еще лет двадцать назад растолковывал ему разницу меж неаполитанским и корсиканским подходом к делу.
Итак, Неаполь.
