Ничего от него. Ничего от меня самой. Ничего от нас.
А затем кричу еще и еще.
В конце концов мой голос срывается от напряжения, и я закрываю глаза и отдаюсь цунами боли, такому огромному, что мне кажется, я уже никогда не смогу выплыть на поверхность.
Я боролась с этим чувством, прежде я боролась с этой волной столько раз, но больше я не могу сопротивляться. Больше не могу, потому что вокруг меня смыкается тьма, затягивая меня в свои объятия – в небытие, – куда мне и дорога.
Я не знаю, сколько времени я продолжаю так дрейфовать.
Достаточно долго для того, чтобы жужжание прекратилось и пчелы исчезли.
Достаточно долго для того, чтобы небо затянули лавандовые сумерки.
Достаточно долго для того, чтобы медведь успел отломить от ветки медовые соты и утащить их под дерево.
Пока я дрейфую где-то между мукой и апатией, мир вокруг нас начинает меняться. Ветер усиливается. Трава становится выше. Как и тысячи цветов, покрывающих поляну вокруг дерева.
Они обвивают наши руки и ноги, наши тела, так что скоро мы станем не видны. Так что останутся только цветы, трава, дерево и вода.
Сперва я не понимаю, что происходит, – не понимаю, что это значит. Но затем цветы начинают затягивать меня вниз, в землю, на которой я лежу, – и до меня доходит, что это не просто цветы, это наши похоронные венки – на поляне, усеянной могилами.
Меня касаются первые щупальца паники, когда я понимаю, что происходит. С Реми. С Джексоном. Со всеми моими друзьями, жизни которых, возможно, все еще висят на волоске. Со мной.
Земля поглощает нас здесь, в этом саду душ. Возвращает нас туда, откуда мы пришли.
И моя паника перерастает в гнев, потому что это неправильно. Это слишком рано, наше время еще не пришло. Я снова поворачиваю голову и смотрю на моих друзей. Но никто из них не сдвинулся с места, не пошевелил ни рукой, ни ногой. Даже Реми лежит там, где упал. Но я, по крайней мере, вижу, как его грудь едва заметно – едва-едва – поднимается и опускается, а значит, он дышит.
И тогда я вспоминаю то, что должна была помнить всегда. Вспоминаю про нити внутри меня, окрашенные в такие же яркие и насыщенные тона, как и все эти цветы.
Я делаю глубокий вдох и медленный выдох, готовя себя к тому, что может меня ждать. А затем делаю то, что должна была сделать еще несколько часов назад – погружаюсь в себя и ищу те нити, которые стали такой же неотъемлемой частью меня, как и моя горгулья.
Они здесь, на своем месте. Боже, они все на месте. Ярко-розовая нить Мэйси стала тоньше, но она никуда не делась. Темно-зеленая нить Реми – столь отличная от ярко-зеленой нити моей полубожественной сути – толще и крепче, чем нить моей кузины, но местами она обтрепана. Черная нить Джексона, янтарная нить Флинта, лиловая нить Иден. Красная нить Хезер. Они никуда не делись.