Старый боров все отлично продумал: если на сделке будет стоять моя подпись — я понесу всю материальную и юридическую ответственность, а если ты вдруг откажешься подписывать — будет ясно, что таким образом ты пытаешься вывести из-под удара своего союзника.
Я раздраженно брызгаю водой на зеркало и пару секунд наблюдаю за тем, как потеки воды размазывают мое отражение до вида карикатурной маски.
— Если бы я не ненавидела Завольского так сильно, то спела бы оду способности этой твари перекручивать любую ситуацию в свою пользу и выходить сухим из воды. Он уже поимел нас обоих, Вадим.
— И давно у тебя это? — спрашивает он.
— Что? Ты о чем? — Разворачиваюсь к нему и с удивлением смотрю на его «фирменное» непроницаемое лицо.
— Рвота.
— Авдеев, ты вообще меня слушал? Причем тут моя рвота?
Он пододвигается почти впритык, пальцами смахивает капли с моих ресниц и повторяет вопрос:
— Как давно тебя так тошнит, Лори? Что ты ела? Это может быть пищевое отравление?
— Это мигрень, боже.
Я не понимаю, как ему это удается — одновременно быть двухметровой брутальной шпалой и заботливым котиком. Тьфу ты, давненько в моей голове не было таких до тошноты милых эпитетов в адрес особей с членом и яйцами.
— Авдеев, ты слышал, что я сказала про сделку? — Он же крутой бизнесмен, у него не только финансовый бизнес (один из крупнейших в этой сфере), но и личный клуб, и собственная конюшня. Такие люди априори рождаются с «чуйкой» на всякую задницу. — Ты понимаешь, что нас загнали в угол?
— Я тебя не подставлю, Лори. — Легка улыбка на его идеальных губах, и даже обезображенное ожогом лицо становится воплощением мужской красоты.
— Ты понимаешь, что тогда все наши планы… ради чего было потрачено столько времени и сил… — Я ощущаю почти физическую боль от того, что все, ради чего я полной ложкой жрала унижения, оскорбления и пинки, в одночасье превратилось в пыль. И самое ужасное — я никак не могу повлиять на ситуацию. По крайней мере — здесь и сейчас. Но это бездействие прямо сегодня загоняет меня в еще больший тупик. — Я все испортила, Авдеев. Я, мать его, все просрала.
Нужно было загнать Андрея под плинтус. Сделать так, чтобы страх перед неприятностями, которые я могу ему организовать, перевешивал страх перед папашей. А я, вместо этого, распустила сопли и даже жалела этого труса, прикрывала его «специфические вкусы» и подчищала дерьмо, которое Андрей, несмотря на все мои предупреждения, умудрялся за собой оставлять.
Если бы рядом был Данте, он бы отвесил мне парочку моральных отрезвляющих оплеух за то, что дала волю эмоциям и пыталась найти проблески человечности в том, в ком ее никогда не было. Андрея вырастили безвольной бесхребетной личинкой, годящейся только на то, чтобы подчиняться тому, кто громче в нее плюнет.