— Может вы уже прекратите нести банальщину и станете называть вещи своими именами?
— Я говорю правду, Дмитрий, от которой ты упрямо отмахиваешься отмахиваешься!
— Ну так говорите ее до конца, Павлов! — Я вскакиваю из-за стола, но боль едва не валит с ног. Приходится схватиться за столешницу, чтобы не опозориться, но Павлов все равно замечает мою слабость. Слава богу, хоть не рвется спасать.
Делаю еще один ссыкливый медленный вдох, потому что от любого лишнего глотка мою грудину просто на хер разорвет, как в том космическом ужастике с инопланетными монстрами.
— Правда в том, что у тебя осталось не так много времени, — с горечью говорит Павлов, намеренно или нет, игнорируя мое требование сказать о другом. — И ты продолжаешь бездумно тратить его только из-за своего ослиного упрямства.
Этот мужик даже не понимает, что когда-нибудь станет Человеком года, который обзывал наглухо отбитого Дмитрия Шутова всем, чем взбредет в голову, а после этого вышел з его кабинета целый и невредимый.
— Другую правду, доктор. Ту, которую вы всегда нарочно упускаете, как будто речь идет о какой-то хуйне.
— Жизнь без сноуборда — все равно жизнь! Лучше, чем…
— Нет, блять, не лучше! — взрываюсь я, чувствуя острый железный вкус крови во рту. — Я не хочу до конца своих дней изображать сортир на ножках, быть бесполезной топкой, которая существует только для того, чтобы перерабатывать еду в дерьмо! Это, блять, ни хуя не жизнь, Павлов, и ты прекрасно это знаешь, поэтому корчишь из себя ёбаного спасителя!
— И что?! — в ответ начинает орать он. — Зато ты будешь жить! Сможешь и дальше сидеть в своем кабинете, рулить делами и…
Павлов спотыкается.
Потому что он хороший человек с огромной, мать его, настоящей и чистой совестью.
Потому что не может соврать даже ради спасения жизни пациента.
— Не надо, доктор, серьезно, — уже спокойно и совершенно безразлично говорю я. — Ну ей-богу, на хуй нужен этот цирк? Отъебитесь от меня, я принял решение, давно. Направьте свои лучи ебучего добра на нормальных людей, которые еще могут встать на ноги, могут вести нормальную полноценную жизнь и осчастливить этот гребаный дерьмовый мир чем-то хорошим. Я на это не способен.
На какое-то время между наим повисает гнетущая тишина, которую Павлов нарушает, вскидывая руки в сдающемся жесте. За все время, что я его знаю, этот мужик ни разу, даже намеком, не давал повод думать, что может добровольно сложить лапки. Но вот, наконец, я допек и его. Могу по праву собой гордится, потому что медаль «Разочарование года» теперь моя по праву."
"Он ничего не говорит на прощанье, просто отворачивается и идет до двери почти бодрым шагом, но в нашем разговоре не хватает еще одной, последней точки. Подозреваю, что он собирается воспользоваться этой лазейкой еще раз.