Из института уволился, работает в домашней лаборатории. Значит, имеет средства.
– Сомнитетельное удовольствие. Геростратова слава, только вместо храма в Эфесе сожжен будет весь мир.
– Красиво. – Ося хмыкнул. – Но неубедительно.
– Слушай, о психологии можно рассуждать бесконечно, – сердито заметила Габи, – есть факты. Брахт из института уволился и прибор свой, судя по всему, еще не собрал.
– Доктор Штерн о приборе ничего не спрашивал, значит, и сообщать пока не стоит.
Габи резко остановилась, взяла его за плечи.
– Ты что, перестал им доверять?
Ося вздохнул, отвел взгляд.
– Слишком уж неопределенно сформулированы вопросы.
– Надеюсь, ты не забыл, что они спасли мне жизнь? – Габи повернулась и быстро пошла вверх по тропинке между виноградниками.
Ося догнал ее на маленькой смотровой площадке. Внизу открывался сказочный вид на озеро, над головой раскинулось яркое альпийское небо, без единого облачка. Он обнял Габи за талию.
– На что мы тратим время? Смотри, какая красота!
– Как на открытке, – огрызнулась Габи.
– Между прочим, в спасении твоей жизни я тоже участвовал.
– Спасибо, я помню. – Она взглянула на часы. – Ладно, пора, мне надо еще уложить чемодан.
– Успеешь. Объясни, что на тебя нашло?
– Это ты объясни. Какие у тебя основания подозревать доктора Штерна в нечестности?
– Тогда почему ты отказываешся передавать информацию?
– В любом случае в ближайшее время сделать это не удастся, падре больше не поедет в Москву.
– Потому что получил высокую должность в секретариате Ватикана. – Ося скользнул губами по шее Габи. – Вот мы уже и ругаемся, как бывалая семейная пара.
Габи отстранилась, взяла его лицо в ладони.
– Подожди, ты подозреваешь, Советы занимаются ураном, мастерски это скрывают, а доктор Штерн ведет двойную игру?
– Его могут просто использовать, – глухо произнес Ося, – я вовсе не хочу, чтобы бомба появилась у Сталина. Пока так много неясностей, я участвовать в этом не стану, при всем уважении к доктору Штерну.
На месте сгоревшего сарая, возле кривой осины, стояли два полосатых шезлонга, между ними раскладной столик. Сквозь птичий щебет доносился громкий хриплый голос Хоутерманса:
– Нет, Вернер, я не преувеличиваю! Эта идеология должна быть уничтожена раз и навсегда!
Эмма вздрогнула. Зачем же так орать? Соседи могут услышать.
– Большевизм не просто истребляет людей, он растлевает души, – продолжал ораторствовать Хоутерманс.
Слово «большевизм» успокоило Эмму.
Хотерманс заметил ее первым, прикрыл глаза ладонью, шутовски изображая, как ослеплен ее красотой.
– Прекрасная Эмма, весна вам к лицу!
– Привет, дорогуша. – Вернер подставил щеку для поцелуя.
На столике стояла бутылка вина, вазочки с орехами и сухим печеньем.