Ган не мог без нее обойтись, ежедневно отправлял письма с описанием своих экспериментов. Она оценивала результаты, анализировала, подсчитывала, разъясняла.
В последние дни тридцать восьмого, в Рождество, профессор Мейтнер отправилась отдохнуть в курортное местечко на побережье под Гетеборгом. Племянник приехал навестить ее и застал за чтением очередного письма Гана. Чтобы отвлечь тетушку от работы хотя бы в эти праздничные дни, он уговорил ее погулять по лесу. Сам встал на лыжи, а тетушка ковыляла за ним в больших сапогах и продолжала размышлять вслух над загадочными результатами опытов Гана.
Вначале Фриш едва прислушивался к ее бормотанию, ему приходилось то и дело тормозить, возвращаться, вытаскивать тетушку из снега. Наконец они остановились передохнуть, профессор Мейтнер уселась на ствол поваленного дерева и высказала идею, которая в первую минуту показалась племяннику безумной. Тетушка достала из кармана какие-то бумажки, огрызок карандаша, принялась выводить формулы, и Фриш понял, что идея не безумна, а гениальна. При обстреле урана нейтронами ядра просто разрываются пополам, выделяя невероятную энергию. Профессор Мейтнер сразу подсчитала количество энергии в электронвольтах, на той же бумажке, карандашным огрызком.
Потрясенный племянник помчался в Копенгаген, ему не терпелось проверить тетушкино открытие экспериментально в университетской лаборатории и поделиться новостью с Бором. Приборы все подтвердили. А Бор в это время отправлялся в Америку. Отто Фриш поймал его в порту.
Ося потер сонные глаза, потянулся, налил в чашку остатки холодного кофе.
Итак, одно из главных открытий двадцатого века сделано пожилой одинокой еврейкой, эмигранткой, в лесу, в глухом курортном местечке на западном побережье Швеции, под Рождество, на поваленном дереве, без циклотрона, без магнита весом в семьдесят шесть тонн, огрызком карандаша на клочке бумаги.
Ося пролистал оставшиеся вырезки. Среди них была еще одна статья Гана и Штрассмана. Она вышла в немецком научном журнале в конце января, на две недели раньше британского «Нейчер» со статьей Мейтнер и Фриша.
В первой части повторялось описание опытов, во второй преподносились выводы Мейтнер, которые они узнали из ее ответного письма. Но никаких ссылок, словно Мейтнер не существует. Синий карандаш не забыл пояснить, что немецкие химики не могут упоминать имя еврейки-эмигрантки.
«И поэтому приписывают ее открытие себе», – подумал Ося, зевнув так, что чуть не вывихнул челюсть.
Глаза слипались, читать стало невозможно. Сквозь щель между темными шторами пробивался бледный рассвет. Хватило сил лишь на то, чтобы почистить зубы. Он уснул одетый и проснулся от стука в дверь. Казалось, поспал минут десять, не больше. Часы показывали семь.