Автор
Ева приходит к Егору Баринову с неожиданной новостью — она беременна от него. Одна случайная ночь изменила жизнь обоих. Теперь ей нужна его помощь, но готов ли он принять ответственность? История о неожиданной любви и непростом выборе.
Против дивана она не возражает, и я со своей самой ценной ношей иду в гостиную, опускаю осторожно Еву на диван, а сам нависаю сверху.
На ней моя футболка, которая задралась сейчас почти до пояса, обнажая длинные стройные ноги с родинкой на правом бедре. Ева смотрит на меня, прикусывая губу, а я провожу рукой по ее щеке, глажу волосы, густые, гладкие, пахнущие моим шампунем.
И мне это нравится."
"А потом опускасаюсь ниже, усыпая поцелуями губы, шею, задираю футболку. Ее живот с вертикальной полоской, начинающийся от пупка и уходящей вниз, притягивает все внимание. Кладу на него две ладони разом и прижимаюсь губами, отчего кожа Евы сразу покрывается мурашками, а сама она начинает ерзать нетерпеливо, не то пытаясь высвободиться из объятий, не то — заставляя продолжить.
Я выбираю второе. Целую живот, а в ответ получаю пинок. Маленький, но такой уверенный, он заявляет свои права.
Мой сын.
Я верю в это.
Верю, иначе бы не делал сейчас все то, что намеревался. И дело не только в постели, я открываю душу, прощая то, что никогда не смог бы простить другой.
И как бы мне не было неприятно, без нее, без Евы еще хуже. Я не хочу вспоминать, как меня колбасило в Дюссельдорфе, как я убивался каждый божий день, когда заканчивался рабочий день и оставалось время на самого себя.
Не хочу повторений.
Меня тогда словно вытряхнули из собственной шкуры, прокрутили в мясорубке и засунули обратно. Вроде все тоже самое, ничего не изменилось, а на деле, не человек, а его подобие.
Пацан пинает еще сильнее, уже с другой стороны, в ладонь, перемещается, и я с восхищением и трепетом наблюдаю, как меняется форма живота, когда ребенок перемещается плавно с одного места на другое.
— Тебе не больно? — спрашиваю Еву, она молча качает головой, сжимает в руках края футболки, комкает их нервно. Я снова наклоняюсь к животу и говорю тихо:
— А ты, пацан, маму не обижай. Ее беречь надо.
Ева на секунду замирает, и мне кажется, что она сейчас вскочит, убежит от меня подальше, и я подтягиваюсь на локтях к ней ближе, заглядываю в глаза. Они такие большие, в них — вся вселенная. И как она смотрит на меня, Господи…
Никто и никогда так не смотрел.
Я больше не могу терпеть, скидываю с себя и с нее всю ненужную одежду, хочу соприкасаться каждой клеточкой, ощущая ее всю.
Осторожничаю, чтобы не давить на живот, но как тяжело контролировать каждое свое движение рядом с ней, мыслей не остается, есть только желание, сильное, ни с чем не сравнимое, необходимость.
