В далеком уголке России, где весна приходит внезапно и осень затягивает небольшие поселки в холодный шелковый плед, происходит история, каких еще не бывало. Здесь солнце светит прямо в лицо, а морозы - словно из другой планеты. Это место, где цветут пиониевые поля и жители думают о том, когда же придет следующий бракосочетание....
– Вот была бы история.
Так они лежали и молчали, и Плетнев улыбался.
…Вот история!.. В поединке цивилизации и первобытности счет равный, два – два."
"И какие-то картинки стали мерещиться ему: странный лес, катящиеся повозки, запряженные неповоротливыми волами, а может, единорогами, женское платье, мелькающее между деревьями, дивные цветы, накинутое лассо, испуганные глаза, взметнувшиеся юбки, сила и страсть, требующая немедленного удовлетворения…
Оказывается, бывает и такая.
Оказывается, бывает так, что не нужно и не важно прошлое и не интересно будущее, а есть только здесь и сейчас, и оно не подведет, потому что оно – есть…
Он понял, что спал, только когда проснулся.
Он проснулся, улыбаясь от счастья и от того, что ему прекрасно спать просто так, среди дня – невиданное дело, он даже и по ночам не спит. Впрочем, когда в последний раз он не спал ночью?..
Он повернулся, пристраиваясь поудобнее к своей первобытной женщине, которая тоже спала, разметав по дивану первобытные волосы, и положил руку как-то так, что спать моментально расхотелось, а захотелось немедленного удовлетворения невесть откуда взявшейся первобытной страсти.
Плетнев захохотал.
Диван заходил ходуном.
– Ты что?
– Я тебя хочу, – сказал он в маленькое, красное, горячее ухо, раскопав его под волосами.
– Как?! Опять?!
Она повернула голову, распахнула глаза и уставилась на него. От волнения он перестал хохотать.
– Я вообще-то цивилизованный человек, – стал оправдываться он зачем-то. – Со мной просто случилось что-то.
– И со мной, – призналась Элли и тоже положила руку так, что горючая жидкость моментально опрокинулась, разлилась далеко и широко и деловито подбиралась к тому месту, где еще тлело после недавнего пожара.
Вот-вот вспыхнет.
– Мы же взрослые, – жалобно проскулил Плетнев.
– Ты думаешь?
– Мы же можем себя контролировать!
– Ты уверен?
– Мы же должны…
Не придумав, что именно они «должны», и не в силах сдержаться, он стал целовать ее лицо, шею, грудь, неожиданно оказавшуюся великолепной, как на полотнах… Он все время забывал фамилии художников!.
Через несколько секунд он забыл вообще обо всем на свете, потому что ничего на свете и не было. Мир вновь стал первобытным, диким, только нарождающимся, со всполохами надвигающейся грозы и ревом урагана.
В следующий раз он проснулся, когда за окнами вовсю вечерело и с улицы кто-то кричал призывно:
– Ле-еша! Ле-еш!..
– Меня нет, – пробормотал Плетнев, как он всегда говорил секретарше.
