Уникальное телешоу, где участники меняются судьбами и профессиями. Бухгалтеры становятся дизайнерами, философы — учителями физкультуры. Но что произойдет, когда простой каскадер столкнется с настоящей звездой Голливуда? Смогут ли они найти общий язык и выжить в чужой жизни?
Я — Мейсон, — ухмыльнулся тот.
Деб слышала и более топорные подкаты, хотя и этот был не верхом изящества. Да и сам этот Мейсон не так чтобы впечатлял: с непромытыми волосами и в грязных ботинках, тощий, но с намечающимся брюшком из-за пристрастия к бургерам и коле. Но это был повод не сидеть больше в одиночестве. А еще — и для Деб этот аргумент стал решающим — Мейсон годился для того, чтобы взбесить Зака. Деб не раз замечала, что брат принимал в штыки любого пацана старше десяти, кого видел рядом с ней. Не считая Льюиса конечно.
— Смотри не обожгись, — она повесила наушники на шею и с вызовом глянула на Мейсона. — А у тебя что в личной коллекции?
— Тебе понравится, — пообещал тот и широко улыбнулся, демонстрируя кривые, нуждающиеся в помощи дантиста зубы.
Мейсон оказался завзятым хвастуном и лентяем. Он с родителями жил в трейлере на окраине города и пределом его мечтаний были велосипед, работа курьером и упаковка пива каждый вечер. Деб выдержала его всего неделю и едва смогла подавить тошноту, когда тот полез целоваться. Но у Мейсона была большая компания, и вот там Деб познакомилась с отличными пацанами.
Остаток лета она провела шикарно. С утра до ночи они тусовались на пустырях, благо в округе их небольшого городка таких было в изобилии. Пара скутеров, бумбокс с новым диском — почти неважно, какого исполнителя. Если кому-то удавалось стащить удостоверение личности сестры или брата — покупали несколько упаковок пива.
Пару раз за ужином Деб ловила на себе настороженный взгляд Зака, но не придала этому значения.
А на День Труда Мейсон притащил литровую бутылку виски.
Их компания в тот день была не в полном составе, многие отмечали праздник с предками. Виски до этого почти никто не пробовал, и сидя на пустыре и жарясь на необычно теплом для начала сентября солнце, они щедро разбавляли горькое питье колой.
Как Деб попала домой, она не помнила. Вечер и ночь отпечатались в ее памяти ощущением непрекращающегося падения и головной боли. А потом, когда муть в голове немного рассеялась, Деб ощутила на пылающем лбу прохладную ладонь Зака.
— Голова болит, знаю, — прошептал он, и голос был как раньше, когда пятилетняя Деб разбивала коленку или ушибала лоб: заботливый и немного виноватый. — Давай, Деб, выпей, — губы стукнулись о край стакана, и рот наполнился прохладной жидкостью с приятным кисловатым вкусом.
— Чего не спишь? — спросила Деб, скривившись: горло болело, как после долгого крика, на языке осела оскомина.
