Стидесяти трех лет со дня рождения отсутствовал только четыре года. Война с фашизмом - время страха и драмы. Многие люди тогда исчезали навсегда, а Иван Егорыч вернулся цел и невредим — удивительный случай в толпе погибших. В этих страницах расскажут о его приключениях и открытиях, созданных из воспоминаний человека, который пережил нечто особенное....
Тогда-то вот, в сущности, по-настоящему впервые Варя и окунулась в ту эпоху дедовской жизни, которая ей, родившейся после сорокалетия Октября, казалась бесконечно далекой-далекой, почти как каменный век, но загадочной, как завтрашний день, и увлекающий, как собственная жизнь.
— Вот были люди, так люди! Боролись, сражались, шли вперед! Каждый миг опасность, и каждый миг геройство, — говорили между собой ребята, увлеченные своей работой.
И учитель, тут же возле стола прыгавший на жестком протезе, ничем не сбавлял этого пыла, не старался уравновешивать то время с нашим временем: «Ясно, мол, и теперь тоже есть люди…» Нет, говорил в подтверждение суждений ребят убежденно и категорически…
— Непостижимое время! И люди непостижимые! Действительно!"
"Он мотал контуженой головой, умолкал, и его глаза с обожженными огнем горящего танка веками и иссеченными надбровными дугами, чудом уцелевшие глава героя того времени, становились вдруг влажными, мечтательными и до поразительности доверчивыми, как у ребенка, и тут все понимающе замолкали.
— И как там было дальше, Прохор Федосеич? — с неутоленным любопытством в голосе напомнила о прерванном рассказе Варя.
— А так и было, Варварушка. Поначалу лупили они нас и в хвост и в гриву. Огрызались мы, конечно. А уж потом пошел верх наш.
И, скажи на милость, снова выпал мне случай повидаться с твоим дедом Петром Тимофеичем.
Гнали мы в ту пору фашистов назад. В одном месте дело застопорилось. Такой они против нас огонь открыли — ужасть! Начали наши подтягивать из тылов артиллерию.
Вот раз приезжаю, слышу какой-то шумок возле наших позиций. Один голос явственно различаю: «Вы, так вашу разэтак, долго нас на голодном пайке будете держать? Разве мы опрокинем таким нажимом оборону немцев?!
Слышу голос и чую: знакомый он мне. А вот чей, вспомнить не могу.
Подхожу поближе. Смотрю, стоит Тимофеич и кроет изо всех силушек нашего начальника боепитания.
Ну, он офицер, капитан, а я солдат. А все ж не удержался я, кинулся к нему.
Может, и подольше поговорили бы, вспомнили бы кое-что про мирную жизнь. А они, немцы-то, язви их, как двинули на нас самолеты. «Воздух!» — кричат со всех сторон.
