А вот наделать ошибок в таком состоянии можно за милую душу. Поэтому желающих экспериментировать подшофе было не слишком много.
Несолоно хлебавши я вернулась домой. Честно говоря, так и не придумала, что же делать с эльфийкой. Не уверена, что получится, но попробую с ней договориться. Рабыня мне не нужна… но вот от подруги я бы не отказалась! Тем более от такой, что знает Эдем изнутри. Вот только захочет ли она? Пожалуй, не буду торопить события…
Начало второй учебной декады внесло в мою жизнь еще больше изменений. Не знаю, что рассказал одногруппникам Вентер, но сокурсники меня наконец-то приняли. Точнее, перестали откровенно игнорировать и пытаться задеть, подстраивая мелкие пакости.
Гадко улыбающийся Рыжик подошел ко мне после первой пары, чтобы лично сообщить радостную весть: его дядя добился от Совета Тринадцати разрешения на мой брак. С ним, Вентером. Кажется, мое перекошенное ужасом лицо сделало его поистине счастливым. Только спустя пару минут, а для меня – несколько лет, аристократ признался, что пошутил. Как я умудрилась удержать себя в руках и не порвать его на дюжину мелких ковриков, не представляю до сих пор! До конца дня меня потряхивало. Рыжий даже не подозревал, насколько близко я была к гипотетическому вдовству, а он – к дюжине красивых подарочных венков. От скорбящей родни.
Однако это стало неплохим уроком – хоть Вентер и получил от дяди приказ присматривать за мной, это вовсе не значит, что стоит расслабляться.
Этим же вечером мне удалось выловить «воссоединившуюся семью» в лице Кэри и Харона. Парни искренне поблагодарили меня за помощь и, с трудом сдерживая хихиканье, пространно извинились за свинское поведение. Вспомнить, кому пришла в голову гениальная идея купить мне подарок на невольничьем рынке, они так и не смогли. Впрочем, сами торги у них в памяти тоже не отложились…
Вставив пару реплик в извинения, мне удалось выбить обещание смотаться в следующие выходные на невольничий рынок. Ребята искренне удивились, на кой фиг мне это надо, но пообещали взять с собой.
А ответ был прост – в хранах с политическим устройством Эдема о рабстве не было ни слова. Это настораживало, намекая на нехилую цензуру.
