В темном лесу, где любовь тонет в чернилах криминального мира, профессионально мрачный полицейский вынюхивает машины подозреваемые в кражах. Его нетерпение напоминает голодное дыхание ночи, а выдающийся радиоактивный фон делает все более ужасным этот поисковый путь.
Взрыв прозвучал оглушительно, вылетело высокое стекло, обрушиваясь звенящим водопадом, по стенам словно хлестнули десятки кнутов со вплетенными в них свинчатками, с отчаянным дребезгом осыпались неисчислимые висюльки люстры…
Родион прыжком влетел в зал, ставший неузнаваемым – среднее из трех стекол выбито начисто, люстру смахнуло, разбито зеркало над стойкой, а чудом уцелевшие длинные, кривые почему-то осколки густо заляпаны темно-алым – ага, бармену угодил в лоб шальной квадратик «лимонки», вон он сидит, припав к стене тем, что осталось от головы…
Навстречу бабахнул пистолетный выстрел.
Шевеление слева. Он развернулся в ту сторону как раз вовремя, чтобы поймать на мушку рослого детину в белой куртке, ошалело выскочившего откуда-то из-за эстрады. Потянул спуск. Детина повалился ничком, так и не успев вытащить из-под мышки пистолет. На улице слышался визг тормозов и крики.
Держа автомат на изготовку, Родион бросился прочь – уже знакомым коридорчиком.
Кирочка за это время успела немного прийти в себя – она, цепляясь за стену, пыталась добраться до входной двери… Родион, осклабясь, вогнал ей в спину скупую очередь – в свое время мужской лихости ради научился опустошать магазин короткими очередями в два-три патрона.
Вот только автомат ему совершенно ни к чему теперь. Опасно держать в машине далее, да и патронов там осталось всего ничего… Родион швырнул его на пол рядом с Кирочкой, не спеша снял пальто, сбросил широкий ремень.
Вышел на улицу, торопливо сдирая и пряча в карман резиновые перчатки. Главное было, как всегда, – не бежать.
