И за эти трое суток собрали вполне достаточно доказательств того, что кражу совершили именно вы, так что в аресте нет жесткой необходимости. Вы полностью признались и даже раскаялись, добровольно дали все показания, выдали похищенное и теперь до суда вполне можете находиться дома под подпиской о невыезде. Поэтому, решая вопрос о вашем дальнейшем пребывании в камере, мы должны в основном исходить из вашего обвинения в убийствах. Может так случиться, что доказательств, я имею в виду достаточных доказательств, мы не найдем и вас отпустят, а окажется, что вы тем не менее виновны.
– Я же сказал, я невиновен.
– Я это слышал. А вот вы слушаете меня невнимательно. Это вы знаете, что вы невиновны. Вернее, вы так утверждаете. А я? Мне что прикажете делать? Верить вам? И если окажется, что вы виновны, а я вас отпустил, это будет неправильно.
– Но если окажется, что я невиновен, а вы меня арестовали, разве это будет правильно?"
"– Да, Михаил Ефимович, это будет правильно, и вот в этом-то и состоит самая сложная часть наших с вами переговоров. Вы, вероятно, уже знаете, что газеты опубликовали сообщение о том, что вас подозревают в этих убийствах. Именно поэтому нам пришлось вас задерживать, хотя мы еще не собрали доказательства ни вашей вины, ни вашей невиновности. Мы не хотели торопиться с задержанием, потому что, как я уже сказал, обычно тщательно все заранее проверяем и перепроверяем. Но так случилось, что информация попала к журналистам, они ее напечатали и огласили по телевидению, и нам пришлось задерживать вас раньше, чем мы это планировали. Если бы этого не случилось, вас, конечно, все равно взяли бы за кражу, имейте это в виду. Но тогда все было бы намного проще. Через трое суток вас отпустили бы домой без всякой головной боли. А теперь подумайте вот о чем. Если вы невиновны, значит, где-то ходит настоящий преступник, убийца этих юношей. Пока он спокоен, потому что благодаря неумным действиям журналистов считает, что мы крепко за вас взялись. Как только мы вас отпустим, он забеспокоится и начнет уничтожать улики или попытается скрыться. Более того, пока он думает, что мы вас серьезно подозреваем, он не совершит больше ни одного преступления, чтобы мы не поняли, что ошиблись. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать.
– Значит, получается, что меня отпускать нельзя? Если я виновен, то понятно, почему нельзя, и если невиновен – то для того, чтобы дезориентировать истинного убийцу? Я правильно вас понял?
– Да, Михаил Ефимович, вы поняли меня правильно.
– А кто виноват в том, что журналистам стало известно насчет меня? Откуда они узнали?
– Это я виновата, – сказала Настя, которая понимала, что если Ольшанский оставил ее здесь, то какую-то роль она должна сыграть.