В огромной радуге над лесом звучало пение птиц, восстановляющее дух и душу после скитаний. Прошел еще один год кажущейся бесконечности жизни. Алакдар задумчиво пересчитывал в уме свои года — триста семьдесят шесть. Физически он выглядел еще крепким, но на вид ему было лет сорок, оставаясь в постоянном противоречии с самим собой и окружающим миром....
Вторую радостную весть принес Мистир, ворвавшийся в покои принцессы с лицом залитым слезами и листком бумаги в руке.
Судя по лицу Мистира, главная новость была у него, я выгнал из комнаты прислугу и усадил гвельфа в кресло.
– Рассказывайте, что произошло, только без слез и истерики, – приказал я, облизнув сразу ставшие сухими губы.
– Только что прилетела почтовая птица из посольства в Империи Чинсу, вот письмо от посла Элиндара в Чинае. В нем написано, что на Тарон обрушилась гигантская волна затопившая половину острова, а затем пришла туча, из которой на землю пролился огненный дождь, сжегший 'Нордрассил', – ответил дрожащим голосом гвельф.
"В комнате наступила гробовая тишина. Викана закусив губу, заплакала, а Лаэр пошатнувшись, ухватился за спинку кресла и посинел, наверное, как гвельфийская смерть. Я понимал что утрата 'Нордрассила' обозначала для народа гвельфов неминуемую гибель. Взрыв Танола не обошел стороной и Тарон, обрушившись на него гигантским цунами и пролившись огненным дождем.
– Насколько можно верить этим сведениям?
– Элиндар пишет, что в Шайхин пришел корабль чинсу, подобравший в море пятнадцать гвельфов с полузатопленного корабля. Сейчас все спасенные находятся в посольстве и рассказывают ужасные вещи о катастрофе на Тароне.
К чему-то подобному я был морально готов, но то, что события станут развиваться по самому жесткому сценарию, не ожидал. Меня будто окатили ледяной водой, и сердце в груди сдавили стальные тиски. Неизвестный кукловод, забросивший Игоря Столярова из уютной московской квартирки на Геон, снова от души посмеялся над ним.
– Господи за что? Почему ты не дал мне умереть в пустоши и не сжег на Таноле.
Мой немой вопрос не получил ответа, но это молчание звучало как приказ и не оставляло даже намека на сомнение. Не знаю, почему, но уверенность в полной личной ответственности за происходящее вокруг, заставляла действовать, а не размазывать сопли по щекам.
