В войну и послевоенный период - истории героических подвигов, шпионской хитрости и драматичных приключений. Струна времени тянется через секретные операции и беспрецедентные решения, оставляя за собой мощное эмоциональное пятно.
И протянул ему оба листа. Он, не моргнув глазом, разложил по разным карманам, как было указано. Прекрасно понимал, что оба мы нарушаем инструкцию, согласно которой с Первым связывался исключительно я через посредство Кати – ну да, согласно его любимой поговорке про то, что нарушение инструкции и нарушение приказа есть две большие разницы… Выполнит в точности, раз это, опять-таки по его присказке, пользы дела для…
– Далее, – продолжал я. – Половину ваших бойцов немедленно отправите сюда, в мое распоряжение.
– Так точно, товарищ капитан, – ответил он, приняв стойку «смирно».
Столь церемонно мы держались и обращались друг к другу на «вы» исключительно из-за Ружицкого, неплохо владевшего русским. Дабы иметь собственный гонор. Пусть видит, что дисциплина у нас на высоте (сам он, наверняка по тем же причинам, в присутствии кого-то из нас держался с Томшиком крайне официально).
– Выполняйте, – сказал я.
– Есть! – браво ответил Витюха, взял под козырек и пулей вылетел из палатки.
Ружицкий, отложив книгу, довольно нейтральным тоном спросил:
– Что-то случилось, пан капитан?
Не было смысла секретить от него случившееся, все равно сам узнает очень скоро.
– Случилось, – сказал я. – Моя радистка пропала средь бела дня…
– Панна Катажина?! – Он даже приподнялся резко.
Ну что же. Я пару раз перехватил брошенные им на Катьку вполне мужские взгляды. Ничего странного, пресловутая «лебединая верность» бывает только в книжках – а в жизни я как-то ни разу и не сталкивался со случаями, когда после потери любимого или любимой он или она давали бы монашеский обет «на всю оставшуюся жизнь». Жена у него погибла аж три года назад, жизнь есть жизнь, она берет свое. И ничего тут нет дурного, я так думаю.
– Можно узнать, как это случилось?
Не раздумывая, я рассказал – и о Факире, и о перстне, и о найденном у родника ее оружии.
Ружицкий сказал тихо:
– Очень странно… Любой враг, кто бы он ни был, ни за что не оставил бы оружия…
– Вот именно, – мрачно поддакнул я.
